Life goes on

Время уже к полуночи, все устали, и Чонгук спрашивает у Юнги, нужно ли его подвозить, и тот зависает; Чимин молчит наконец, сонный, и головой на плечо Юнги клонится. — Кажется, не забирать. — Мин делает вид, что ситуация его утомляет, но так и быть. Он не станет тревожить спящего. Мин Со улыбается, Тэхён тычет Чонгука в бок, потому что младший порывается все время что-то сказать, Хосок отправился проверить спальные места для парней. — Да что ты тычешь в меня, больно! — смеётся Чонгук, и поворачивается обратно к Юнги: — Хён, спасибо, что подсказал тогда. Обраточка: это не ты сломан. Это наш ёбаный мир сломан, раз мог сломать Пака. Тэхён тихо оттаскивает его в сторону. — Мин-дрищ-Юнги, я знала, что тебя накроет! — Мин Со улыбается. И серьёзнеет: — Только попробуй к нему такому яйца катить. Отрежу. — Мин Со, я, может, произвожу впечатление идиота, но я не. Успокойся. Посмотрю, укутаю, обниму. У Юнги кончики пальцев подрагивают. Мин Со видит это, и знает: не врёт. Юнги и правда не врёт: он сейчас хочет только защищать. От себя в том числе. *** Прошел месяц, и медленно всё возвращается в русло: репетиции, проекты... Джин походил к психотерапевту и забросил это дело, Чимин вяло продолжал. Вяло, потому что не хотелось, продолжал — потому что осознавал, что это очень нужно и важно. Хосок постарался взять максимально ненапряжный проект, короткий, Чимина почти не трогали, но он взвился: как это без него? Прямо обойдутся? Ересь! Намджун внезапно для себя счастлив до Луны и обратно, Джина готов носить на руках, и спрашивать, почему он раньше не, но не спрашивает: все так, как должно быть. Мало ли. Все так, вдруг, если бы что-то случилось раньше, все было бы не так? Он осторожен, он боится дышать агрессивно в сторону Джина, переживает. Они живут у Намджуна, тот разгреб книги и растения, чтобы вместить Джинов гардероб, но что-то явно не так, потому что гардероб не интересует старшего. Совсем. Старший плачет по ночам, и Намджун всерьёз настроен оттащить его к психотерапевту, хоть он и бросил это дело. Нашёл уже, к какому, но все было момента обговорить это. Чимин настолько привык к Юнги, что почти не мыслит куда-то и что-то без него. Юнги по-прежнему не торопит события и осторожно-нежен. Юнги то, Юнги се, Чимин очень привык, что хён рядом. Он сам не понял, как так вышло, что Юнги стал таким нужным. Он пока не признается даже себе. А Юнги борется... Юнги сильный. Он сможет. Уверен, что сможет. Тэхён и Чонгук работают не покладая рук, новый проект обещает быть интересным, масштабным, а в труппе Мин Со новые люди — наглый и смешливый Кристофер Банчан, танцор, некто Ли Ёнбок, которого все зовут Ликс, и милая девочка Хваса, маленькая и очень настырная. Вот она сразу положила глаз на Банчана, и это вызывало даже уважение, так она была настойчива и спокойна, что-то из серии "Он никуда не денется". Репетиция идёт своим ходом, когда влетает Намджун, взъерошенный и обеспокоенный в край. Спрашивает про Джина, все качают головами, даже Гуки, который обычно все знает. Репетиция оборвана. Намджун и Тэхен летят к Хосоку, вдруг они с Мин Со в курсе. --- Джин медленно бредёт по парку. Наблюдает. Курит. Намджун бы очень ругался, это третья подряд. Он смотрит по сторонам, вверх. Небо светится; сумерки любимое время, все сиреневое, голубое, синее, и постепенно темнеет, и под самым горизонтом уже чернота, а над краешками лучей ещё горит. Джину плохо, очень плохо. Без Намджуна плохо. А Намджуна он недостоин. Потому что плохой. Грязный. Отвратительный. Психотерапевт пытался уговорить, рассказывал, что это не так: ага, щас. Так Джин и повелся на эту ерунду. Он убежал с терапии, потому что не хотел вспоминать, думать, размышлять. Не хотел ничего, просто не хотел, чтобы еще и днём кто-то его будет заставлять вспоминать и работать... Что-то сломалось внутри, когда он лежал и боялся, привязанный, и люди трогали его. Словно они оставили на нем отпечатки, словно это все не могло ничего смыть. Джин часами отмокал в ванной, позволяя Наму нежно тереть его губкой, руками, увлекая в чистое полотенце, в постель, в ладони. А потом просыпался в поту и грязный. Шёл смывать, плакал тихо. Несколько раз Намджун просыпался с ним, помогал, но... Но Джин не выдержал, и сбежал. Такой чистый, любящий, такой добрый Наму! Жену б ему хорошую, детей, семью и дом. Большой дом, собак, двор с мячом, библиотеку и зимний сад. И сакуры у входа. И высокий тонкий ажурный забор, и дети. Двое. Или трое. А не жалкий грязный Джин. Он ничего этого не даст. Не любит Джин дома, там слишком много места для всего. Лучше квартира. Вот та, в которой живет Джун — идеальна. Не слишком крошечная, небольшая. То, что надо. Только надо ли это Наму... И Джин решил за двоих сразу: не надо. Он выключил телефон, и отправился в сторону отеля; думал, где будет работать. Была мысль пройти в стриптиз, но что-то его удержало. То ли сальный взгляд владельца, то ли мысли про Намджуна, он не очень понимал, но удержался. Выйдя из парка в оживленный район Сеула, Джин случайно заметил плакат "Иммерисвный театр — гастроли", и, повинуясь интуиции, свернул. Кажется, так в их труппу попал Тэхен: тоже приперся на шоу, где Чима был в одной из основных ролей. Джин заулыбался, когда вспомнил этих двоих, их начало отношений. Было так красиво!.. Вообще, их проект тогда только начался, директор подсмотрел постановку, и искал, кто сможет сделать похожее. В итоге приглашали иностранного постановщика, было интересно работать. Там, кажется, была русская танцовщица даже, в первых перформансах. А Тэхен так погрузился, так влюбился в образы и атмосферу... Ну, он умеет. Иногда кажется, что он из зазеркалья выпал, и никак не может попасть обратно. А Чимин наоборот, и это так... Так круто. Впрочем, у Тэхена вечно что-то случается, и все время — красиво. Взять только историю с Чонгуком, можно же кино снимать, ну! Джин мысленно коснулся Юнги: дай бог получится у него все же собрать мозг в кучу, и сердце выкопать из завалов нот, кофе и установок. Пусть получится. Джин подошел ближе. Снаружи — ничего особенного вообще, ну в смысле, театр и театр. Афиши, неон, фонарики. Никакого там тебе старинного дома в стиле ампир или, упаси боже, храма... Это гастроли какого-то иностранного театра, ни одной знакомой рожи на афишах, ни одной фамилии. Resistance. Спектакль называется Resistance — Сопротивление. Джин ухмыляется, и покупает билет. На входе ему протягивают карту, а объясняющая девушка мило хихикает в сторону красивого высокого парня, краснеет щеками и изо всех сил сдерживается. Вам подробно объяснят всё позднее, говорит она, сейчас покажите ваш билет, ага, на карте кодовое слово, не потеряйте её, вас позовут. Пока что можете расслабиться в зале, выпить вина. Джин не хочет расслабляться. Он берет телефон, включает, и начинает было вводить сообщение, но связь не особенно хороша. Бармен замечает это и отвечает, хотя его не спрашивали, что это нарочно. Нет связи. И не будет. Нужно погрузиться в атмосферу, нужно понимать, что здесь происходит, вникнуть! Хотите выпить? Джин берет бокал виски. Как его вообще пьют... Надо было пива, но от пива станет холодно, а ему этого не хочется; по пищеводу стекает тошнотворное тепло, согревая. Он рассматривает стены, потолок, гостей: почти все из них пришли как на праздник, разодеты, особенно дамы. Иностранцев среди гостей нет, но фото на стенах — актеры —очень прямо... Такие лица. Запоминаются. Блондины, брюнеты, ни одного нависшего века, сплошь европейцы. Он фыркает в бокал и ждёт. Хотя бы какие-то эмоции, кроме ощущения своего... своей... Нечистоты. Виски не лезет в глотку. Он рассматривает актеров, читает либретто, чтобы понимать сюжет, но потом комкает бумагу, понимая, что если прочтёт, будет неинтересно, совсем. Лучше ходить и понимать. Вникать. Хватает бокал. Опять шатается туда-сюда, и тут голос зовет обладателей карты "Познание". Джин сверяется, одним глотком допивает и идёт под арку, в низкую деревянную дверь с кольцом. — Добрый вечер. Спасибо, что выбрали нас. Мы постарались сделать все, чтобы вам, нашим гостям, было комфортно. Все наши актеры говорят по-корейски. Мы находимся в потрясающем старинном особняке (Джин фыркает: нужно потом будет адрес проверить, особняк, пф), здесь все — история. — Девушка в полумраке коридора даёт инструкции зрителям. — Все приходят сюда не просто так. Кто-то ищет новых ощущений, кто-то хочет посмотреть красивую историю, но... Все приходят за ответами, даже если не задавали вопросов. — Она помолчала. — Выберите себе маску. На этот вечер это ваш плащ-невидимка. Наши правила очень просты: вы не можете снимать маску. Говорить запрещено. Ваш телефон должен быть выключен. Трогать актеров или мешать им — запрещено. Вы можете ответить, если к вам обратятся. Если вам потребуется пауза или помощь — обратитесь к служителям в черных масках. Пожалуйста, наденьте ваши маски. Вас ждёт время. Время наедине с собой, без социальных сетей. Я от всей души желаю вам найти ответы на ваши вопросы. Она проверяла, чтобы все телефоны были выключены, а маски надеты, и тогда пропускала за портьеру. Джин, согнувшись, шел по низкому коридору, к освещенной лестнице, и думал только о том, чтобы выпрямиться. В груди ломило от виски, а эмоций пока что не было никаких, не сильно погрузила его инструкция. Ага, за ответами все пришли... Работал только мозг — оценка декораций, проверка реквизита, масштабы помещений... Он вышел в довольно просторную комнату, явно жилую. Ну то есть сценически. Ой, да похуй. Он перестал сам себе что-то объяснять, и просто рассматривал интерьеры. Пока что не было никаких актеров, зато эта маска явно удобнее, чем в родном театре. Надо взять на заметку, Мин Со передать. Ходит. Трогает теплые деревянные панели, касается портьеры, рассматривает кракелюры на картине. Портрет. Джин отходит на пару шагов, чтобы увидеть полное изображение, и едва не сбивает с ног актера. Он без маски, он молод, и он очень чем-то огорчен, он бежит, и Джин бежит за ним, зачарованный выражением лица: брюнет настолько.. Такая беспросветность на его лице, что в какой-то момент Ким думает, что это зеркало и старается не отставать, ведь чтобы оставаться на месте нужно бежать вдвое быстрее**. Он видит только лицо, руки, летающие пальцы, слишком поздно замечает, что его герой начинает говорить, что он вообще что-то говорит. Джин вдруг понимает, что его увлекло, повело и влип. Хочется вырваться, он делает шаг в сторону, но тут актер ловит его за руку, и ведет за собой. Он не спрашивает — он ведёт. Джин сначала порывается отдёрнуть руку, но идёт. Актер влечёт за собой, по коридору, по лестнице, по другому коридору, по другой лестнице, уже, плоше. Джин отпустил мозг, и полетел, отдался эмоциям, и когда актер завел его в микро-комнату, и отрезал их дверью от всех остальных масок, от зрителей-соглядатаев, напрягся. Но голова была отключена, а актер — настойчив. Он усадил Джина на стул, и упал перед ним на колени, взяв его руки в ладони. Юнец мнёт пальцами пальцы, его кудри на уровне джиновых колен, вокруг — словно келья. Джина ударяет понимание: и правда, келья... А у актёра... у актёра белая колоратка и черный костюм.. Не просто костюм — это ряса! С губ рвутся слова: — Святой отец... Актер изумленно смотрит на Джина, в глазах — слёзы. Он тянет руку снять маску с Джина. Восхищённо цокает, не сдержавшись, на долю секунды выйдя из образа, но собрался, собрался, и вернулся. Перехватил руки, пальцы горячими своими, припал лбом к ним. Замер. — Прости... прости меня, за то, что я буду делать. Прости, что я сделаю сейчас, прости. Ты поймёшь позднее. Поймёшь. — Он внезапно пальцы Джину целует, а потом убирает руки, и тихо произносит, глядя на их пальцы: — Знаешь, что самое страшное, что приходится делать в сане? Решать. — он медленно переводит глаза на лицо Джина, с усилием не отвлекается на красоту гостя, продолжает: — Решать за других, потому что часто они не ведают, что творят, на что смотрят. Закон божий однозначный, и очень простой, и искушения вокруг... А я могу решить за них, что им лучше. Могу! Джин молчит. Пастор прерывает свои речи, поднимается и что-то бросает в угол комнаты. Это что-то дымит, а актер снова надевает на Джина маску, и распахивает двери, выходит стремглав, всего один раз обернувшись, цепанув взглядом. И Джин послушно идёт за ним, почему-то с холодными пальцами, как будто святой отец унес тепло и спокойствие с собой, и теперь нужно догнать и послушать его ещё. Джин скользит по коридорам, широкие плечи свои боком в них вносит, со стенами сливается, чтобы никого не задеть — не хочет. Хочет, чтобы только догнать, и очень хочет тепло вернуть, и в глаза посмотреть. И слово божие услышать, закон, по которому жить... Пастор стремглав входит в комнату, налетает на женщину, которая тут же на нём повисает, и Джин замирает на пути, оставаясь на пороге, приткнувшись в угол; у него ощущение, что он подглядывает за чем-то очень личным; женщина наступает на пастора, рассказывая ему о любви. О том, что она хотела бы положить к его ногам всё, что можно, чего нельзя. И не только к ногам, выше тоже можно. Да, она знает, что он священник, но для любви нет преград, любви подвластно всё! Она молит его на коленях, пастор ломается, зрители разбежались под их напором, чтобы не попасть под ноги, только Джин не может выбраться из угла. Пастор прижимает к нему даму спиной, та кладет Джину на плечо голову и шепчет в ухо горячо: — Не вводи во искушение... — гладит его по волосам, а пастор резко тянет её к себе, словно ревнует. Сцена с женщиной заканчивается внезапной темнотой, когда они оказываются в разных углах. Нет, святой отец не поддаётся искушению, он страстно молится в том углу, где стоит Джин. Молится, взяв его за руки, за холодные пальцы, и припечатав к ним лоб. В темноте всё пропадает, как не было, и двигаться не получается — не видно ничего. Совсем ничего, и Джин стоит, замерев, и ощущая, как остывают руки. Когда тьма сменяется полумраком, он оглядывается, и видит такие же маски, как его —без эмоций, которые оглядываются и ищут себя в этом пространстве, незнакомом, и едва оживающем в свете. Джин тоже ищет. Весь остаток представления он ищет пастора, но такое ощущение, что тот был везде только что — и уже ускользнул, исчез, пропал, что Джин опаздывает на мгновение, на пару шагов, на три вдоха. И ведь не спросить, не у кого, выведут же. А не хочется, и он мечется по этажам, из нужника в зал, из спальни в столовую, из кухни в помещение для слуг, из него на лестницу, по ней вниз, по коридору, домовая церковь, или нет, что за этаж? Бегом, почти, впереди, кажется, край черного одеяния, и голос, и он влетает в помещение, забитое масками, в котором все персонажи, и пастор тоже тут!... Джин раздвигает всех плечами, чтобы встать рядом, смотрит, почти готов молиться — святой отец, расскажите, подскажите, как жить, что нужно, как решать? Женщина подает голос: — ...но ты решил всё за нас. Твой бог, который проповедует любовь, он тоже так бы решил? Он лишил бы меня — тебя? За что, за мифическую счастливую загробную жизнь? Отобрать тебя, чтобы я была счастлива после смерти? Тебя, мою жизнь! И ты... Ты решил за нас обоих, ты не дал мне выбора, ты собрался и ушел. Уехал в свой.. свою... Семинарию. Потому что уверился, что не пара мне. Ты! не пара! мне! И это решил ТЫ, только ты!.. Провались. Подавись своим богом, не подходи!... Она почти в истерике, рвет платье, мнет юбку, тянет себя за волосы: — А я верила.. ждала... я так надеялась, что ты вернешься ко мне! Но ты решил за обоих, и теперь несчастен, потому что выбрал не того... Не ту. Падре молчит, перебирает четки. Находит глазами Джина, и смотрит на него, прямо в глаза, и тихо произносит: — Сан дает мне власть решать за кого-то... Решать, как им будет лучше, и словами, которые кажутся мне словами бога, принять мои слова... Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra. Panem nostrum quot et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus ostris. Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo*. Решать нельзя... Решать нужно... Джин впитывает текст, и его накрывает лавиной мыслей, накрывает, накрывает, накрывает, падает, падает, падает... На колени... на пол... *** Открыть глаза — очень тяжело. Очень. Но какой-то голос жужжит около уха, прямо... Прямо в голову: — Джинни, Джин... Слава богу, очнулся. Ким открывает глаза в попытке сфокусировать, и закрывает опять.