Эманципаре: с терпким ядом на губах

Люмин перечитала последний лист ещё раз. Не отчёт. Не сводка — приложение. Сухая пометка, сделанная другим шрифтом, будто впопыхах: «Пациент доставлен живым. Тяжёлые травмы грудной и брюшной полости. Отсутствует один из внутренних органов. Состояние нестабильное. Переведён в медицинский отсек сектора D». Она медленно опустила лист. — Живым… — повторила она себе под нос, словно проверяя, не ослышалась ли. Паймон наклонилась ближе. — Подожди. Отсутствует орган — это что вообще значит?! — Это значит, — ровно сказала Люмин, — что это не вскрытие. Она закрыла папку резче, чем собиралась. Мысли тут же начали выстраиваться в цепочку, и ни одна из них ей не нравилась. Ранее — трупы. Аккуратные, почти «чистые» извлечения. Без следов борьбы. Без шума. А теперь — живой человек. Кто-то методично собирал тела и не важно, живые они были при этом или нет. Внутренности человека представляли для преступника какую-то особенную ценность. Но… зачем? — Хотя, может он ошибся, — сказала Люмин, глядя в пустоту. — Или торопился. Или ему было всё равно. — Ты говоришь так, будто для кого-то выпотрошить тело является обычным делом, — Паймон понизила голос. — Потому что так и есть, — ответила она. — Это не вспышка. Не единичный случай. Это рутина. Она знала этот тип преступлений. Когда человек перестаёт видеть грань между живым телом и объектом. Когда разница между трупом и дыханием — лишь вопрос удобства. — Но если кто-то выжил… — Паймон замялась. — Разве это не шанс? Люмин кивнула, но без облегчения. — Шанс. И угроза. С одной стороны, у них может быть полезный свидетель. С другой — не факт, что несчастный вообще что-либо помнит, знает или даже находится в сознании. А если и помнит, человек может замкнуться в себе или вовсе решит помалкивать, дабы не навлечь на себя ещё большую беду. Она снова открыла документы, теперь уже выборочно. Все случаи объединяло одно: тела обнаруживали в разных секторах, в разное время, без очевидной связи. Но медицинские пометки… медицинские пометки были слишком точными. — Смотри, — она провела пальцем по строкам. — У всех изъяты разные органы. Не хаотично. Не «что попало под руку». — Значит, он знает, что делает? — Значит, он учился, — поправила Люмин. — Или работает там, где это знание — норма. Паймон замолчала. — Медицинское крыло, — тихо сказала она. Люмин не ответила сразу. Потому что ответ был очевиден, и именно поэтому — неприятен. — Нам нужен врач, — сказала она наконец. — Не как подозреваемый. Слишком глупо быть одним из медиков в закрытой тюремной крепости, промышляя различными преступлениями. Это бы сразу вычислил даже самый неспособный надзиратель. — Ты уверена? А если… — Если бы он был убийцей, — перебила Люмин, — этот пациент не выжил бы. Человек с таким образованием способен не оставить и единого следа. Она поднялась, закинув папку под руку. Действительно, если бы преступления совершал кто-то, кто разбирался в медицинской терминологии и имел ранее опыт операционных вмешательств, то вряд ли бы оказался столь позорно пойман. Медики — своего рода экспериментаторы, но неизменно следующие своему собственному кодексу. И Люмин не сомневалась: в каждом из них было заложено правило чистоты и собственного достоинства. Даже самый простой врач прибрал бы за собой, был более аккуратен в работе с телами и удосужился бы не оставить никого в живых. Посему, заметки в отчётах — не более чем наблюдение одного из докторов Меропид. Они были точные, сухие. И при этом написаны так, словно приглашение к сотрудничеству. — Кто-то остановил кровопотерю. Кто-то стабилизировал состояние. Кто-то знал, как это сделать быстро. Это означало одно: маньяк и медик — не одно лицо. Но они существуют в одной системе. И знают о существовании друг друга. — Сектор D… — пробормотала Люмин. — Отдалённый. Закрытый. Слишком удобный, чтобы туда никто не заглядывал. Она направилась к выходу, уже не сомневаясь в маршруте. — Паймон, — сказала она, не оборачиваясь. — Когда мы доберёмся до крепости Меропид, мы не будем искать убийцу. — А что мы будем делать? Люмин слегка усмехнулась — коротко, без веселья. — Мы будем искать того, кто ещё не дал ему закончить работу. Такой себе союзник в новом деле. Да, где-то глубоко под водой, в медицинском отсеке сектора D, человек, переживший встречу с маньяком, ещё дышал. И только потому, что рядом с ним работал тот, с кем Люмин скоро придётся познакомиться. Вынуждена.

***

Не было сигнала, не было суеты, не было ни малейшего ощущения, что сюда прибыл кто-то новый. Камень оставался камнем. Вода — водой. Лампы горели ровно, будто им было всё равно, кто ступит под их свет. Люмин поднялась первой. Крепость Меропид никого не ждала и никогда не сожалела, отпуская кого-то. Движение вышло плавным, отработанным — слишком уверенным для «обычного заключённого». Она тут же поймала себя на этом и намеренно замедлилась, позволив плечам чуть опуститься, шагу — стать тяжелее. Роль требовала не силы, а усталости. Не бдительности, а равнодушия. — Отлично, — пробормотала она себе под нос, едва слышно. — Просто представь, что это не миссия. Что ты здесь… по глупости. Или по злости. Или потому что мир решил пошутить. Она сделала шаг — и цепь на запястьях тихо звякнула. Звук был настоящим, холод металла — тоже. Ризли настоял на этом: никакой имитации. В Меропиде слишком хорошо чувствовали фальшь. Охрана встретила её без интереса. Это было почти обидно — если бы не было так показательно. Здесь не рассматривали лица. Не задавали вопросов. Не пытались угадать, кем ты был раньше. Только сверяли данные, отмечали прибытие и двигались дальше. — Сектор С, временное размещение, — сухо сказал один из них, даже не глядя на неё. — Дальнейшие распоряжения поступят позже. «Позже», — повторила про себя Люмин. В Меропиде это слово могло означать что угодно: от нескольких часов до никогда. Её повели по коридорам. Она шла молча, считая шаги, отмечая повороты, запоминая запахи. Здесь всё было важным. Даже то, как менялся звук шагов под ногами — где камень был гладким, где влажным, где металл заменял старую кладку. — Не оглядывайся, — тихо сказала она себе. — Ты не турист. Ты — проблема. Мысли сами цеплялись за детали, как всегда в замкнутых пространствах. Решётки — слишком частые. Двери — слишком толстые. Люди — слишком тихие. Ну почти, почти все. Она видела заключённых лишь краем глаза: кто-то сидел, уставившись в пустоту; кто-то медленно двигался вдоль стены, словно боялся остановиться; кто-то смотрел прямо, не скрывая взгляда — и в этих глазах не было ни вызова, ни страха. Только выжидание. И всё же… что-то здесь было не так. Люмин почувствовала это не сразу, а постепенно, как холод, подбирающийся под одежду. Меропид всегда был тяжёлым местом, но сейчас в его давлении появилось иное напряжение — неровное, будто в отлаженный механизм кто-то бросил песок. Её остановили у одной из дверей. — Здесь, — коротко сказал охранник. — Ждать. Дверь закрылась, и на мгновение Люмин осталась одна — в небольшой камере, почти пустой, с жёсткой койкой и тусклым светом. Это было нужно для легенды. Для времени. Для того, чтобы никто не заподозрил спешки. Она выдохнула. — Ну что ж, — сказала она вслух, не сдерживая иронии. — Поздравляю, Люмин. Ты официально опасная преступница. Без Паймон. Без аплодисментов. Тишина не ответила. Она прошлась по камере, коснулась стены ладонью. Камень был холодным, но не влажным — здесь поддерживали сухость намеренно. Слишком много тел. Слишком много болезней. Мысли снова вернулись к делу. Каждую минуту она мысленно прокручивала возможные зацепки. Когда дверь снова открылась, прошло совсем немного времени. — За мной, — сказали ей. И вот тогда маршрут изменился.

***

Крепость Меропид — пристанище злодеев. Несмотря на неприметность этого места, конфликты интересов, таящиеся здесь, могут навлечь беду. К сожалению, все, кто замышляет проникнуть сюда, исчезают без единого звука. Как хлебные крошки, упавшие в суп. Несмотря на то, что её образ казался крайне далёким от того, какой она является на самом деле, Люмин не испытывала особого неудобства. Разве что… кожа чесалась. Нельзя было купаться и вымыть волосы до золотого блеска, как раньше. Нельзя было выделяться и брать с собой удобную одежду — только лохмотья и грубая, почти колючая ткань. Приходилось вывалять эту так называемую робу в грязи дополнительно. Она должна быть похожей на преступницу, пойманную врасплох после длительной погони. Исхудавшая, грязная и разозлённая — мелочная, растерянная и желающая выйти на свободу. В глазах останется недоверие и раздражительность. И этого должно быть достаточно для цельного образа очередной заблудшей души, которой никак не выбраться из тюремных стен. Отчасти, это было даже правдой. Но был в этом и некий плюс — за время пребывания в крепости Меропид она сможет восстановиться после длительных миссий, набрать привычный вес и даже отдохнуть, в какой-то степени. Это было похоже на план, которому можно следовать и не сильно вдаваться в детали. Но как же у неё чесалась кожа. Она чесалась так сильно, что зуд причинял максимальный дискомфорт. Люмин подозревала, что одежда, выбранная ею, была сшита нитями из кровоцвета, на который у неё была аллергия. И почему она выбрала именно этот проклятый плащ? Почему не спросила у торговца? Ответ был очевидным — она спешила. Взять с собой в крепость Меропид можно было довольно мало вещей, поэтому следовало подбирать их с особой тщательностью. Смывать с себя следы предыдущих заданий было нельзя — пусть она выглядит просто — выглядит, как только-только пойманная и осуждённая преступница. Усталая, грязная и злая. Вот только проклятый зуд в её планы не входил. Кожа горела адским пламенем. Горела проклятым Архонтами морем. И как казалось Люмин спустя ещё два часа, уже порядком пованивала. Совсем не розами и не ветряными лилиями. Рядом бредущие преступники перешёптывались и косились на неё. План не привлекать внимание немножко потрескивал. Если бы только не эта чесотка… Люмин стиснула зубы, сильнее сжав сумку в дрожащей руке. Пусть дорога была долгой, пусть её утомили задания. Пусть приходилось терпеть смрад с нотками ещё не высохшей одежды… Зуд её добил. А ещё, мужчине с жёлтыми зубами не следовало толкать её. В седьмой раз. Быстро осмотревшись и убедившись, что два конвоира как раз передают документы у стойки регистрации, Люмин вытянула руку из-под плаща. Трещины в коленной чашечке будет достаточно? Очередного смешка и тычка по и так горящих от чесотки рёбрам она бы просто не выдержала, раскрыв себя позорным образом. Казалось бы, следовало подумать лучше. Лучше подготовиться. Но сегодня она предпочитала не слишком много думать, чтобы не так много чесаться. Молниеносным ударом Люмин вынудила мужчину перед ней упасть на мокрый пол, согнув левое колено. Болевые точки были обнаружены сразу. Тёмный коридор, освещаемый лишь одинокими светильниками на потолке, заполнился истошным воплем бородатого мужчины. Этот горестный всхлип даже как-то порадовал. Даже рёбра перестало колоть. — Джонас! — изумлённо вскричал незнакомец впереди. — О, Боги, что произошло? — вокруг начали толпиться преступники, разрывая растянувшуюся очередь у стойки регистрации. Порядок пропуска был нарушен, вокруг воспарила небольшая суматоха. Уголки губ Люмин дёрнулись в практически незаметной усмешке. Благо, капюшон скрывал её бледное лицо. Она была уверена в этом. Конвоиры поспешили вперёд, разминаясь секунда в секунду с Люмин, с напускным безразличием выдвинувшуюся вперёд. Чтобы отдать своё дело низкорослой женщине у стойки, понадобилось до смешного мало времени. Путь к ней казался и то более долгим. Вежливо кивая миловидной даме, регистрирующей её дело, мысленно Люмин срывала с себя одежду и бросалась в воду. На лице застыла маска приветливой, измученной вежливости. Сдержанной, но достаточно дружелюбной ровно для того, чтоб получить желаемое как можно быстрее. Покончив со всеми формальностями, Люмин намеривалась под присмотром одной из служащих отправиться в своё пристанище. Она в уме лишь отсчитывала каждый шаг, каждый метр запоминала — лишь бы добраться скорее и сбросить чертов плащ. И всё оказалось оборванным, её планы разрушились с одним скрежетом проклятых чёрных ботинок. Зачем ему столько ремней? Черные штаны… Снова ремни, тёмная рубашка, а затем снова ремни. Портупеи? Чёрт, это было что-то знакомое. И тонкий, едва заметный шрам на левой руке. Люмин выронила сумку, машинально прикрывая рот рукой. Благо, капюшон слетел не полностью. И лучше бы она не поднимала голову вверх. Не сталкивалась взглядом с этим мужчиной. Но она вспомнила, что упускала. Иль Дотторе — её проклятие двухгодичной давности. Два года назад. Два года назад их взгляды пересекались однажды и… и не только они. Она знала достаточно о сегментах, которых ранее встречала, но этот был другим, совершенно иным образом, который можно было создать даже в воображении. Его скучающий взгляд медленно скользил по невыразительным лицам присутствующих. Он осторожно, словно играя, стучал подушечками пальцев по своей руке. Словно чего-то ждал, словно что-то разыскивал. Этот Дотторе не был ей знаком в каком-то смысле. Сегмент явно был моложе тех клонов, которые она уже встречала. Даже его блекло бирюзовые волосы, отдающие в полутьме какой-то особой синевой, были короче. Маленькие, аккуратные и слегка вьющиеся локоны чуть подрагивали всякий раз, когда он перекатывался с пятки на носок ботинок. Его фигура покачивалась столь же лениво, сколько медленно он делал какую-то запись в своём блокноте. — Отправьте её к Русимову. На ринге как раз не хватало рук, — сухой тон не вязался с этим всепоглощающим и пытливым взглядом. Её заметили. Он её заметил. Люмин не хотела быть внимательной, не хотела казаться чем-то большим, нежели просто очередной преступницей, не сильно уважающей чистоту. — Ох, вы уже пришли, доктор Зета, — приветливая дама рассыпалась в улыбке с комплиментами. Поток речи посыпался, как из рога изобилия. Люмин сглотнула, но зрительный контакт разрывать не стала. Задавать вопросы? Как бы не так. Она не имела на это права, притворяясь ничего не смыслящий заключённой. Значит, следовало прикусить язык, так и просящий сострить что-то особенно дерзкое. В привычной манере, как это обычно делала Паймон. Но её рядом не было. Оставить фею перед входом в саму крепость — правильное решение. Даже слишком. Теперь рядом никого не было, только хлипкое прикрытие. Герцогу крепости Меропид известно лишь то, что она будет работать над расследованием. И она осталась совсем одна. Какая-то помощница от Нёвиллета — примерно так должны были её описать в документах. Это ведь не вызовет его интерес? Люмин продолжала жевать щёку изнутри. Ей нельзя вызывать никакого интереса. Её личность пустая, а рот следовало бы набить камнями. Чтобы не узнал. Не спрашивал. Не пересекался с ней более. — Ринг? — дама за стойкой приподняла светлые бровки, изображая удивление. Это сопровождалось надутыми губками и лёгким кокетством, от которого Люмин стало уже некомфортно. — Но почему ринг? Кухня нуждалась в новых помощниках, леди Лавандин недавно ушла к Ромину… Поток речи продолжался, а люди проходили и проходили. Люмин зашипела, когда в очередной раз мимо неё провели под конвоем нескольких заключённых. Со стороны могло показаться, что она неотёсанная дикарка с дурным запахом. Нужно было лишь молчать и пошатываться. Люмин же… завидовала. Хотелось убраться отсюда поскорее. Мысли ядом вбивались под кожу. Просачиваясь сквозь мокрое и грязное тело, они травили её до самых костей. Она фактически дрожала от усталости и гнева. И вони. Образ был неподражаем — из неё получилась отменная дикарка. — Будьте добры, сделайте всё быстрее, — едва вытянутая усмешка доктора Зеты, направленная в адрес дамы за стойкой, словно планировала ту добить окончательно. За их спинами послышалось рычание. Лёгкое, почти незаметное. Мираж? Люмин была фактически довольна собой, когда сделала шаг вперёд и вынудила доктора чуть сморщиться. Да, этот запах был… неподражаем, выедающим глаза. А затем она сделала самое невинное выражение лица, на которое была способна. И всё же, нотка самодовольства проскочила на её губах. Маленькая, ничтожная. Если и играть образ дикой леди с грязным лицом и душой, то играть до конца. Играть на отлично. Ведь взгляд проклятых глаз, казалось бы, всегда был направлен только на неё. Притворяться ещё более несмышлёной было бы даже худшим решением. Но только тогда, когда доктор отвернулся и махнул рукой, подзывая конвоира сопроводить заключённую к своему месту заточения, Люмин резко выдохнула. Показалось? Дотторе не изменился в лице, что-то записывая в блокноте и пощёлкивая пальцами. Даже когда делал заметки, и она уходила мимо него прочь. Даже когда их тела оказались близко друг к другу. Он не отшатнулся — не отступил подальше, испытывая отвращение от грязной преступницы, чья одежда походила на комок грязи, на которую кого-то давно стошнило. Не было ни единого намёка на интерес. Увы, спешащая прочь Люмин так и не заметила изучающего взгляда, лениво скользящего по своей спине. Размяв затёкшие плечи, Дотторе поблагодарил белокурую девицу за стойкой и оборвал диалог, стоило заключённой удалиться. Будто маленький спектакль завершил первый акт. Улыбка с его лица тут же исчезла. Проходя мимо мужчины, лежащего на полу и взвывающего от боли, Дотторе безразлично сказал: — Отнесите к Сиджвин, кажется у него трещина в коленной чашечке. Мои двери для него навсегда закрыты. А затем, под озадаченные взгляды толпы, приглашённый доктор крепости Меропид медленно удалился в свой кабинет, не говоря более ни слова. «Она действительно ударила двухметрового головореза двумя пальцами? Как интересно…».

***

Они шли глубже. Ниже. Туда, где воздух становился чище от антисептиков, а тишина — более напряжённой. Медицинское крыло не скрывало себя, но и не приглашало. Оно существовало обособленно, как место, где жизнь ещё позволяли задержаться — если она была достаточно упрямой. Люмин почувствовала это сразу, как только переступила порог. Запах. Звук приборов. Приглушённые сигналы, негромкое гудение систем жизнеобеспечения, редкие шаги персонала, которые звучали иначе, чем в камерах. Здесь не шаркали. Здесь не тянули ноги. Здесь двигались те, кто ещё отвечал за чьё-то «пока жив». Люмин провели дальше, мимо стеклянных перегородок. За ними угадывались силуэты: тела под простынями, неподвижные фигуры, редкие движения рук. Она не останавливалась, но вновь фиксировала всё — количество коек, расстояния, расположение выходов. Привычка, которая спасала жизнь чаще, чем оружие. И где-то здесь, среди света и металла, её ждал человек, с которым ей предстояло вести расследование, не доверяя до конца — и всё же полагаясь больше, чем хотелось бы. Она ещё не знала, что он уже знает о ней больше, чем положено. — Сюда, — сказали ей наконец. Дверь была тяжелее остальных. Толще. Сложнее. На секунду Люмин показалось, что она сопротивляется — не физически, а как место, которое не любит новых людей. Когда дверь закрылась за её спиной, ощущение замкнутости стало почти осязаемым. Он стоял у стола. Не обернулся сразу — и это было намеренно. Люмин поняла это мгновенно. Он дал ей время осмотреться, привыкнуть, почувствовать себя чуть менее уверенно. Старый приём, но действенный. Дотторе работал спокойно, сосредоточенно. Его движения были намеренно плавными, почти экономными. Он не суетился, не торопился, не делал лишнего. В этом было что-то гипнотическое — наблюдать за человеком, который слишком хорошо знает, что делает. Люмин остановилась в нескольких шагах. — Обычно вежливо здороваться, — сказала она ровно, без вызова. — Но, полагаю, здесь другие правила. Он отложил инструмент только после паузы. Слишком короткой, чтобы быть случайной, и слишком длинной, чтобы не быть замеченной. — Здесь вежливо не мешать, — ответил он, не поднимая взгляда. — Особенно если человек ещё не умер. Только после этого он повернулся. И Люмин снова поймала себя на мысли, которая ей не понравилась: он не выглядел как тот, кого можно было бы недооценить. Словно образ, который она впитывала каждой клеточкой ещё пару часов назад, был совершенно ошибочным. С другой стороны, она понимала, что будет именно так. Ни один из Дотторе никогда не был прост. И этот сегмент — особенно. Снова грохот, скрежетание где-то позади. Дверь закрылась за Люмин с глухим, окончательным звуком. Не хлопком — нет, здесь ничего не хлопало. Металл смыкался медленно, как челюсти, давая понять: выход существует, но он уже не принадлежит тебе. Люмин снова осмотрелась, будто одна часть кабинетов медотсеков отличалась от других — ей следовало запомнить даже малейшее различие. Свет здесь был ровным, холодным, почти без теней. Лампы располагались слишком правильно — не для уюта, а для контроля. Здесь не должно было быть слепых зон, не должно было быть места для ошибки. Люмин сделала несколько шагов вперёд и только потом позволила себе дышать по-настоящему. И лучше бы она этого не делала. Совсем. Запах ударил не сразу. Сначала — стерильность, чистота, металл. А затем, глубже, под этим — кровь. Не свежая, не резкая, а та, что въелась в воздух, в стены, в ткань времени. Запах места, где слишком часто пытаются спасти то, что уже почти потеряно. Она знала: где есть выживший — там есть правда. И именно поэтому её направили сюда. — Значит, вот как, — тихо сказала она, больше для себя, чем для кого-либо ещё. Голос прозвучал ровно, почти лениво — именно так, как и должна была говорить «опасная преступница», которой не привыкать к подобным местам. Наконец, Дотторе вышел из-за перегородки, держа в руках планшет с данными пациента. Теперь он был одет в медицинский халат, аккуратно застёгнутый, перчатки — сняты и лежали на металлической поверхности рядом. Рукава закатаны ровно настолько, чтобы не мешать работе. Всё в его облике казалось таким идеально продуманным, безжизненным. Всем своим видом он будто негласно говорил о привычке иметь дело с телами — живыми и не очень. Люмин сразу отметила детали. Поза — расслабленная, но не беспечная. Взгляд — острый, внимательный, задержавшийся на ней на долю секунды дольше нормы. Совпадение? Она бы поставила на это. А вот лицо… лицо — было спокойное, почти отстранённое. Она уже это ненавидела. Потому что Дотторе смотрел не на цепи, не на её одежду и грязь вокруг. Он смотрел на неё, как на переменную в уравнении, которое уже давно крутилось у него в голове. То ли уже слишком много знал, то ли ему сразу не было дела до чужих историй. Люмин поймала себя на странной мысли: из всех возможных союзников именно этот человек — сегмент Дотторе — был сейчас единственным, кто мог выдержать это расследование до конца. И, возможно, именно поэтому Ризли и настоял, чтобы она начала отсюда. — Вы не похожи на тех, кого сюда обычно приводят, — сказал он наконец. — Даже с учётом… декораций. Мягкая полуулыбка тронула его губы, словно едва заметный смешок. Это было даже хуже, чем насмешка. Ведь не было понятно, он самоуверен или действительно владеет большей информацией, нежели следовало. — Это комплимент? — Люмин приподняла бровь. — Или медицинское заключение? — Пока что наблюдение, — спокойно ответил он. — Я предпочитаю выводы делать позже. Он жестом указал на стул у стены. Не приказал — предложил. Разница была тонкой, но важной. Люмин не села сразу. — Вас должны были привести позже, — произнёс он спокойно. Голос был ровный, почти скучающий, но в нём скользнуло что-то ещё — что-то под вуалью недосказанности. — Или, по крайней мере, не сюда. Помнится, я рекомендовал отправить вас на ринг. К Русимову. — Я полна сюрпризов, — отозвалась Люмин, чуть склонив голову. Она не спешила раскрывать карты. В Меропиде поспешность была роскошью. — Говорят, этот отсек… особенный. Дотторе медленно положил планшет на стол. Движение было точным, почти демонстративным. — Говорят многое, — ответил он. — Чаще всего — глупости. Он наконец посмотрел ей прямо в глаза. — Вы врач, — сказала она, делая шаг вперёд. Цепи на её запястьях тихо звякнули — элемент спектакля, о котором договорились с Ризли. — Или здесь это слово имеет… более гибкое значение? Уголок его губ дрогнул. — Здесь все понятия гибкие, — ответил он. — Особенно «врач». Особенно «пациент». Он жестом указал в сторону одной из коек, отгороженных полупрозрачной перегородкой. Там кто-то лежал. Люмин почувствовала, как внутри что-то сжалось. — Он жив? — спросила она тише. — Пока что, — сказал Дотторе. — И это уже достижение, учитывая обстоятельства. Как видите, все люди разные, но итог всегда один. Пожалуй, начнём то, ради чего вас сюда прислали? Снова пауза. — Да? — Люмин старательно изображала скуку. Голос едва не дрогнул. Прислали ради расследования или… что он имеет в виду? Но Дотторе уже повернулся и пошёл вперёд, не оглядываясь — словно был уверен, что она последует за ним. И она пошла. Каждый шаг приближал её к центру дела. А пока… следовало играть свою роль до конца. Он подошёл к столу и взял чистый бланк. Бумага была плотной, с едва заметной текстурой — не из тех, что используют для временных заметок. Он развернул её, положил перед собой и взял перо. Движение было неторопливым, почти ленивым, словно происходящее не выходило за рамки обыденности. — Имя, — сказал Дотторе, не поднимая взгляда. Тон был ровный, профессиональный, без давления. — Или то, под которым вас сюда привели. Люмин сделала вид, что колеблется. Не потому, что не знала, что сказать — а потому, что ей нужно было время. Время, чтобы оглядеться. Чтобы отметить, как падает свет. Где находятся двери. Какие панели реагируют на движение. Где слышен гул вентиляции — и где его нет. — Думаю, подойдёт то, что указано в документах, — ответила она наконец. Хотя, Люмин и понятия не имела, что там написали в её карте псевдопреступницы. Он кивнул, будто это было ожидаемо, и сделал пометку. Почерк — аккуратный, без лишних завитков. И писал быстро, но не торопился — как человек, который не боится, что его прервут. Его губы почти незаметно дрогнули, когда взгляд прошёлся по карте прибывшей. В графе имени было лишь короткое прозвище: «Золотой павлин». — Возраст, — продолжил он. — А это так важно? — спросила она, чуть прищурившись. — Влияет на восстановление, — он ответил спокойно, даже не поднимая головы. — И на то, как люди реагируют на изоляцию. Перо снова скользнуло по бумаге. Люмин машинально отметила, что он не задал вопрос о причинах её прибытия. Не поинтересовался статьёй, сроком, историей нарушений. Как будто это было… несущественно. Или будто он уже знал достаточно. Что ж, если она его не интересует — это даже к лучшему. Люмин ответила на вопрос, назвав цифру, и пока он записывал, позволила себе пройтись взглядом по помещению. Кабинет был частью медкрыла, но отделён от основной зоны. Один вход. Второй — скрыт за перегородкой. Окно — нет, не окно, смотровое стекло, выходящее в коридор. Слишком толстое, чтобы разбить. Зато панель рядом — старая модель. — Аллергии? — спросил он. — На плохую вентиляцию, — ответила она автоматически, затем добавила: — И на скуку. Он на секунду замер. Всего на мгновение — но Люмин это заметила. — Запишем первое, — сказал он, не поднимая взгляда. — Второе — к сожалению, вне моей компетенции. Она усмехнулась, тихо, без вызова. Перо снова коснулось бумаги. Дотторе поднял глаза только тогда, когда задал следующий вопрос — и взгляд был слишком внимательным для формальности. Не оценивающим. Изучающим. — Хронические состояния? — спросил он. — Склонность к неприятностям, — ответила она. — Иногда обостряется. Он наклонил голову чуть в сторону — жест почти незаметный, но уже говорящий многое. Будто он мысленно примерял ответ к чему-то, что уже держал в голове. — Знакомо, — сказал он спокойно и записал что-то ещё. Не совсем то, что она сказала. Люмин уловила это краем глаза. — Вы записали не дословно, — заметила она. — Медкарта — не дневник, — отозвался он. — Здесь важны выводы, а не формулировки. Он закрыл бланк и отложил его в сторону, поверх других бумаг. На секунду её взгляд снова зацепился за ту самую папку — тяжёлую, чужую, неуместную. Она стояла чуть в стороне, как предмет, который не предназначен для обсуждения. — Всё, — сказал он. — На сегодня. Слишком рано. Слишком просто. — Уже? — спросила Люмин, не скрывая лёгкого удивления. Он посмотрел на неё — и в этом взгляде было что-то похожее на терпеливое ожидание. — Для первого раза — достаточно, — ответил он. — Не люблю перегружать… новых пациентов. Слово прозвучало с едва заметной паузой. Люмин поднялась, цепи снова звякнули. Она запомнила путь к двери, угол, под которым она открывается, время отклика замка. — Тогда до встречи, — сказала она. Хотя лучше бы им больше никогда не встречается. — Несомненно, — отозвался он. И только когда дверь закрылась за ней, Дотторе позволил себе задержать взгляд на столе. Он не сразу вернулся к работе. Несколько секунд он просто стоял, глядя куда-то вперёд. Потом медленно перелистнул папку с только что записанными данными. Не в начало — куда-то в середину. — Любопытно, — пробормотал он. И впервые за долгое время в его голосе прозвучало нечто, похожее на удовлетворение. Улыбка, исказившая его бледное лицо, осталась никем незамеченной. Оно и к лучшему.