Эманципаре: с терпким ядом на губах

Вода стекала по кафелю ровным, почти успокаивающим шумом. Тёплая, слишком тёплая — он сделал её такой намеренно, словно хотел стереть с кожи остатки холода, запах металла, тень подземных коридоров. Капли собирались на плечах, скользили по спине, исчезали ниже, оставляя после себя тонкое, настойчивое тепло. Иногда, в крайне редкие моменты усталости, ему не хватало этого ощущения лёгкости и удушливой атмосферы. Чего-то такого, что вызовет дрожь по всему телу — вязкого, липкого и горячего ощущения, которое лавиной накрывает каждую клеточку напряжённого тела. Он закрыл глаза. Мысли, как всегда, пошли не туда, куда следовало. Её кожа ведь была мягкой, почти горячей? Молочная, светлая и такая тонкая. Парные тёплые капли воды скатывались по плечам, смешиваясь с паром, который окутывал душ. Он стоял позади неё, осторожно, почти робко, но с напряжением, которое ощущалось в каждом движении. Его руки скользнули по её плечам, плавно, изучая контуры, но не задерживаясь на слишком интимных местах. Она обернулась, встретив его взгляд через струи воды — и в этот момент всё стало ясным: каждый вдох, каждый взгляд, каждое движение несло в себе скрытую страсть. Он наклонился ближе, её волосы касались его подбородка, и их дыхания смешались. Лёгкое касание губ, сначала неуверенное, потом более настойчивое, стало центром их мира. Руки осторожно скользили, удерживая друг друга, и в этих прикосновениях была напряжённая близость, без слов, без лишних движений — только чувство друг друга, тела, тепла и желания. Она едва заметно опёрлась о его грудь, ощущая, как его руки следуют за ней, повторяя каждый изгиб, каждую реакцию. Их тела двигались почти в унисон, но не полностью сливаясь — здесь важна была игра, ожидание, напряжение. Каждый поцелуй оставлял лёгкий огонь на губах, каждый вдох скользил по коже, оставляя дрожь. И хотя вокруг уже не было чем дышать, а пар размывал их лица… между ними возникло чувство полной уединённости — мир снаружи перестал существовать. Они были только друг для друга, их движения, взгляды, дыхание и тихие шёпоты создавали невидимую связь, напряжённую и трепетную, где каждая секунда казалась вечностью. Вода смывала холод внешнего мира, но оставляла их наедине с этим вязким и жадным желанием, тонкой и почти болезненной нитью, связавшей их, в своей неуловимой остроте. Они могли позволить себе быть близкими без слов, доверяя только прикосновениям, поцелуям и тихим движениям, где каждая дрожь и каждый взгляд говорили больше, чем любые слова. Резко открыв глаза, он неудовлетворённо зашипел. Прикасается к ней холодный металл или холодные пальцы — не имело никакого значения. Эффект в виде дрожи до самого позвонка был одинаковым всегда. Она поджимала губы и почти незаметно одёргивала плечом. Это забавляло, заставляло желать большего. Каков её взгляд в этот момент? Где эта грань. Разум позволял создать сразу несколько вариантов. И каждый из них был хуже предыдущего. Он представил её шаг — осторожный, почти неслышный, будто она сомневалась, имеет ли право переступить порог. Что бы она сделала дальше? Пар скрывал бы очертания, делал всё зыбким, нереальным. Он бы не спешил. Никогда не спешил. Сначала — взгляд. Тот самый, которым он умел разбирать людей на слои, словно они давно изжившие себя овощи, но сейчас… нет. Сейчас он позволил бы себе смотреть иначе. Как вода касается кожи. Как дыхание меняется, становится более резким, почти рваным. Он бы приблизился не сразу. Дал бы ей привыкнуть к его присутствию, к ощущению чужого тепла совсем рядом. Кончики пальцев — ещё не прикосновение, лишь обещание. Он знал, как сводит с ума ожидание, знал это слишком хорошо. Никаких резких движений, нет. Он бы запомнил, как она замирает на мгновение — всего на долю секунды — прежде чем ответить. Запомнил бы вкус, смешанный с влагой и паром, с чем-то почти опасным. Мысль об этом отозвалась напряжением, которое не имело ничего общего с холодом. Недовольно скрипнув зубами вновь, он опустил взгляд вниз. Вода всё ещё лилась, такая же безразличная, как и прежде. Кафель был таким же намокшим и серым. Никого рядом не было. И всё же ощущение не исчезло. Он выключил душ резче, чем планировал. В тишине, начавшей как-то слишком быстро раздражать, капли ещё какое-то время падали с волос, с ресниц, с кожи — будто напоминание о том, что воображение иногда оставляет следы куда глубже, чем прикосновение. Он знал: это была ошибка. И знал — он бы повторил её снова. Полотенце оказалось грубым, почти раздражающим. Он провёл им по плечам, по шее — медленно, словно проверяя, действительно ли всё это только вода, только пар, только игра разума. Но кожа отзывалась слишком чутко. Слишком живо. Он поймал себя на том, что задерживает дыхание. Если бы она не отступила. Если бы не сделала этот осторожный шаг назад, а наоборот — приблизилась. В воображении её ладонь легла бы на его грудь — не смело, но уверенно, как будто она уже приняла решение и теперь проверяла, выдержит ли его последствия. Он знал, как бы отреагировал. Не сразу. Он бы позволил этому прикосновению существовать, дал бы ему вес, значение, чтобы оно перестало быть случайным. Он наклонился бы к ней ровно настолько, чтобы дыхание коснулось кожи. Не губы — ещё нет. Это было бы слишком просто. Слишком ожидаемо. Он предпочёл бы паузу, ту самую, в которой сердце начинает биться громче, чем разум позволяет. И тогда — да. Поцелуй стал бы неизбежным. Была бы это пытка? Была бы это игра? Ничто из этого не должно быть продуманным. Скорее, он бы сделал вид, словно проверяет гипотезу: что будет, если позволить себе это один раз? Он бы чувствовал, как напряжение в ней откликается ему, как она не сразу, но всё же отвечает — и в этом ответе было бы больше честности, чем в любых словах. Мысль об этом была опасной. Он сжал пальцы, чувствуя, как под кожей пульсирует тепло. Это уже не имело ничего общего с фантазией ради развлечения. Это было… слишком личным. Слишком точным. Он редко позволял себе такие допущения — они всегда вели к ошибкам. Полотенце упало на край раковины. Он стоял неподвижно, глядя в запотевшее зеркало, где его отражение было размытым, почти чужим. Таким его никто не видел. И не должен был. Он знал одно: когда они встретятся снова, он будет помнить не слова, не факты, не расчёты. Он будет помнить это ощущение — незавершённое, тянущее, опасно близкое. И именно это делало всё по-настоящему интересным. Интересным… Как часто он говорил эти слова, как часто ему хотелось их произнести? Вода уже остыла, но он не спешил закрывать кран. Пусть. Холод помогал вернуть границы, очертить тело заново, напомнить, где заканчивается воображение и начинается допустимая ему пресная реальность. Но разум всё ещё упрямо держался за образ. Если бы он позволил себе больше — не действием, а мыслью, — он знал, куда это заведёт. Он представлял бы не только прикосновения, но и то, как изменился бы её взгляд. Как осторожность в нём уступила бы чему-то более тёмному, более честному. Он знал этот момент — миг, когда человек перестаёт защищаться и начинает выбирать. И именно туда он не имел права идти. Он провёл ладонью по лицу, словно стирая следы воды и вместе с ними — излишнюю откровенность собственных фантазий. Всё это было… лишним. Опасным. Непозволительным. Не потому, что невозможно — наоборот, именно потому, что слишком возможно. В этом и была проблема. Он позволил себе последний образ, заигравший в воображении, — почти жестокий в своей ясности: она стоит совсем рядом, так близко, что между ними не остаётся пространства для слов. Он мог бы сказать что угодно, сделать что угодно. И это было бы принято. Эта мысль оборвалась резко. Он словно забросил эту идею в голове, словно документ в папку, — аккуратно, без лишнего шума. Проверил, держится ли там всё единой кучи. Да. Он умел это делать, всегда умел. Желания — всего лишь материал, если держать их под контролем. Как инструменты в его ящике стола. А инструменты не должны управлять тем, кто их использует. Кран был закрыт. Пар начал рассеиваться. Он вытер руки, плечи, шею — уже без задержек, без лишней, такой непривычной для него медлительности. Движения снова стали точными, такими, какими их привыкли видеть. Одеваясь, он чувствовал, как привычная роль возвращается на место — как идеально подогнанный костюм. Никаких трещин. Никаких лишних эмоций. Только спокойное, холодное сосредоточение. Перед выходом он задержался у двери личного кабинета. Всего на секунду. Там, глубоко внутри, желание всё ещё существовало — запертое, осознанное, не уничтоженное. Он не лгал себе. Он просто убрал его туда, где ему было положено находиться. Не сейчас. Дверь открылась. И тот, кто вышел из кабинета, уже ничем не выдавал того, о чём думал мгновение назад.

***

Каждый раз она приходила в себя рывками, словно так тело позволяло себе погружаться в реальность в более безопасном режиме. Здешний звук не раздражал слишком сильно. Ровный, настойчивый, будто кто-то капал водой по металлу. Это скорее успокаивало в какой-то мере. Затем в нос ударил уже знакомый ей запах: резкий, стерильный, с холодной ноткой лекарств. И лишь потом она ощутила в полной мере тяжесть собственного тела, странно распределённую, словно она лежала не совсем в себе. Люмин попыталась пошевелиться — и тут же поняла, что это плохая идея. Боль откликнулась сразу, не вспышкой, а глубокой, тянущей волной, расползающейся от рёбер к плечу. Она тихо втянула воздух сквозь зубы и замерла, позволяя себе несколько секунд просто… быть. Ведь это было больно. Находиться в помещении на старой кровати жалкой бесформенной кучей, в которую превратила своё тело намеренно ещё вчера. Дышать с хрипом. Потолок был низким. Серый, с тонкими трещинами, в которых застревал свет лампы. Палата — одиночная. Это она отметила почти машинально. Значит, всё прошло так, как и должно было. И это всё ещё было… больно. Тело будто не хотело восстанавливаться так быстро, как это было обычно. Дверь открылась без скрипа — слишком хорошо смазанные петли. Ей бы насторожиться, да только смысла в этом уже не было никакого. Она даже не стала поворачивать голову, узнавая неторопливые, почти ленивые шаги. — Очнулась, — произнёс голос. Низкий, ровный, без суеты. Люмин едва заметно мазнула взглядом по лицу напротив неё. Всё в нём было такое странное, под вуалью таинственности и неспешности. Он был в белом халате, который сидел на нём почти непростительно хорошо для этого места. Перчатки. Закатанные рукава. Тень усталости под глазами — не театральная, а настоящая, та, что появляется, когда человек давно не считает часы сна чем-то важным. Дотторе подошёл ближе, взял планшет, мельком сверился с данными, затем перевёл взгляд на неё — внимательный, цепкий, но удивительно не навязчивый. — Как ощущения? — спросил он. — Зависит от того, честно отвечать или нет, — хрипло сказала она, потом прокашлялась. — Если честно — больно. Если ответить «как положено» — терпимо. Уголок его губ дрогнул. — Тогда остановимся на «терпимо», — сказал он. — Это уже неплохой показатель. Тихий шорох был громче бесед между ними. Он проверил повязку на её боку, позволяя ненароком подметить Люмин новые детали. Дотторе не только двигался безумно, он в принципе был таковым. Никаких лишних жестов. И только чуть тёплые пальцы говорили о том, что он не робот. Ну почти. Он не задерживался даже взглядом дольше, чем нужно, но и не торопился. Это почему-то успокаивало. — Как я и говорил вчера, переломов действительно нет, — начал он, словно читая лекцию. — Сильный ушиб рёбер, растяжение, несколько внутренних гематом. Повезло. — Не похоже на везение, — пробормотала Люмин, не сильно горя желанием продолжить вчерашний диалог. — Поверьте, — он поднял на неё взгляд, — я видел, как выглядит невезение. Она фыркнула, прежде чем успела себя остановить. — Значит, я здесь надолго? — Зависит от того, — сказал он спокойно, — насколько вы будете следовать рекомендациям и насколько искренне хотите поправиться. — А если я скажу, что у меня другие планы? Он наклонил голову, разглядывая её так, будто это был не человек, а сложная формула. Хотя, формулы поддавались его расчётам с методичной точностью. А упрямый взгляд этих безразличных глаз — нет. Никогда. — Тогда, — произнёс он, — вам придётся придумать очень убедительную причину снова оказаться на моём столе. На. Моём. Столе. В его голосе не было угрозы. Только сухой факт. И всё же… звучало это крайне странно. Люмин на мгновение задержала на нём взгляд. Что-то в нём было… неправильное. Не опасное — нет. Скорее, слишком внимательное. Словно он видел больше, чем показывал. — Как вас зовут? — спросила она. — Доктор, — ответил он без паузы. — Этого здесь более чем достаточно. — Удобно, — заметила она. — Не привязывает. Даже если я должна снова оказаться у вас на столе. Интонация вышла более ироничной, нежели Люмин ожидала, прикусив язык. Он замер на мгновение. Люмин показалось или его плечи дёрнулись? Лица не было видно. — Именно, — согласился Дотторе наконец. Он сделал пометку в планшете, затем убрал его под руку. — Отдыхайте. Вас не тронут какое-то время. — И уже у двери добавил, будто между прочим: — И постарайтесь больше не участвовать в мероприятиях, где вероятность травм превышает разумные пределы. — А здесь вообще есть разумные пределы? — тихо спросила она ему вслед. Он обернулся. На секунду — всего на одну — их взгляды встретились по-настоящему. — Именно это, — сказал он, задерживая взгляд на её бинтах на рёбрах, — мне и предстоит выяснить. Дверь закрылась. А Люмин осталась лежать, слушая собственное дыхание и понимая, что попала туда, куда и хотела… но всё оказалось куда сложнее, чем она рассчитывала.

***

Она поняла, что не уснёт, минут через десять. Тело было тяжёлым, но разум — неприятно ясным. Слишком ясным для человека, которому «предписан покой». Люмин лежала, считая вдохи, прислушиваясь к шуму в коридоре за стеной, и постепенно начала различать в общем шуме закономерности: шаги охраны были какие-то редкие, размеренные; тележка прокатывалась со скрипом — раз в полчаса; голоса медперсонала — приглушённые, короткие, будто здесь не любили разговоров. Она осторожно приподнялась. Боль отозвалась сразу, но уже не так ярко, это было терпимо, если двигаться медленно и не геройствовать. Повязка держалась при движениях хорошо, швы не тянули. Значит, можно рискнуть. Дверь палаты поддалась легко. Слишком легко — будто никто не ожидал, что пациент вообще захочет выйти. Коридор травмпункта был узким, вытянутым, освещённым холодными лампами. Здесь пахло железом, антисептиком и чем-то ещё — едва уловимым, с нотками сырости и влаги. Люмин шла, держась ближе к стене, отмечая про себя камеры, развилки, посты. Вчера удалось лишь бегло очертить подобие карты для продвижения, сегодня же приходилось двигаться так, словно в памяти оставались пробелы. Таблички были лаконичными, а у каждой палаты висел свой серенький номерок с карточками. Одна из них отличалась: дверь толще, замок дополнительный был более ярким, нежели остальные, у стены — следы недавнего ремонта. Охранник у поста не слишком торопился её поприветствовать, что не было удивительным. Люмин не стала подходить сразу. Прошла дальше, будто ошиблась, затем развернулась и вернулась, прихрамывая сильнее, чем нужно. Сделала вид, что теряет равновесие. — Эй, — окликнула она негромко. — Извините… мне сказали, что тут… перевязочная? Охранник посмотрел на неё оценивающе. Фигура перед ним казалась ничем не выдающейся, скорее ослабшей и раздражающей. — Вам нельзя здесь ходить, — сказал он. — Знаю, — честно ответила Люмин. — Но если я упаду прямо тут, вам же хуже будет. Он вздохнул, отвёл взгляд на секунду — и этого оказалось достаточно. Люмин прошла мимо, толкнув дверь прежде, чем он успел снова сосредоточиться. — За пару минут управитесь? — послышалось за её спиной. — Спасибо, конечно, — Люмин осторожно поклонилась. Внутри было темнее. Но кабинет был не конечной её целью. Через три смежных двери был тот, кого она искала. Отсюда двигаться было намного проще. И следовало делать это очень быстро. Тихие щелчки раздавались один за другим — странно, что пострадавшего не разместили в более укромном месте рядом со стражей. Хотя вряд ли кто-то кроме неё пролез бы сквозь все этажи и целый ряд дверей ради одной встречи длиной в две минуты. Она тут же окинула взглядом помещение. Пациент лежал неподвижно, почти сливаясь с простынями. Лицо — серое, истощённое. Грудь поднималась неровно. Слишком много повязок для человека, который должен был умереть. Люмин было сложно сказать, пытались ли его спасти или просто делали такой вид. Его глаза открылись, когда она подошла ближе. Как вовремя! — Не… — прошептал он. — Не надо… — Тихо, — сказала Люмин, наклоняясь. — Я не из этих. Не из местных. Это было рискованно. Почти безрассудно. Но его взгляд дрогнул. То ли образ Люмин — истощенной и раненной сработал, то ли что-то в её взгляде внушало ему доверие. — Сколько вас было? — спросила она тихо. Он сглотнул. — Двое… потом один. Он… выбирал. — Как? Пауза. Слишком длинная. — Слушал, — наконец выдохнул он. — Сердце. Дыхание. Говорил, что «не все подходят». Холод пробежал по её спине. Значит, тела преступник выбирает по каким-то особым для него критериям. И от этого… ещё хуже. — Ты видел его лицо? Мужчина медленно покачал головой. — Он всегда носит странную маску. Но… — он закашлялся, кровь выступила на губах, — он знал, что делает. Ничто не могло ему помешать, резал он очень быстро, как врач. Люмин сжала зубы. — Где это было? — Нижний уровень, где остались непригодные старые камеры. Там, где… — он замолчал, дыхание сбилось. — Где — что? — мягко, но настойчиво, Люмин сжала его ладонь. — Где не слышно криков, — прошептал мужчина, прикрывая глаза. Время вышло. — Ты выжил, — сказала она ему тихо. — И это значит, что он ошибся. Его глаза на мгновение наполнились чем-то похожим на благодарность. Или надежду. Люмин посмотрела на часы и тут же побежала прочь из комнаты, осторожно закрывая двери старой отмычкой. Приходилось возиться даже дольше, чем вначале, ведь заметать следы всегда сложнее. Шаги в коридоре раздались как раз в тот момент, когда она разорвала последний бинт. Люмин отступила на шаг, уже зная, что времени больше нет. Вытерла пот со лба. Дверь за её спиной распахнулась. — Что вы здесь делаете? Почему так долго? Люмин обернулась. Перед ней стоял уже другой охранник. Явно недовольный и раздражённый. — Завязать не могу, сложно, — ткнув пальцем на рёбра, она деланно поморщилась. Отдышку даже не пришлось изображать. Охранник не повышал голос. — Назад в палату, — сказал он, когда дверь за её спиной закрылась. — Сейчас же. Выйдя назад, Люмин заметила, что её решили ещё и сопроводить. Охранник шёл рядом, не хватая за руку, не подталкивая. — Я просто делала перевязку, сначала долго бродила, потому что заблудилась, — повторила она ровно. — Конечно, — ответил он так, будто слышал это уже сотни раз. — Все здесь просто заблудились. Её не вернули в палату. Её отвели в камеру. Маленькую, низкую, с тем же холодным светом, что и в травмпункте, только без запаха лекарств. Здесь пахло металлом, влагой и чем-то застарелым. Дверь закрылась с глухим, окончательным звуком. — До дальнейших распоряжений, — сообщил охранник. — Передвижения — только с сопровождением. Любые жалобы — через запрос. Он ушёл, не оглядываясь. Люмин села на койку и медленно выдохнула. Значит, снова очередная камера… Она не злилась — злость мешала думать. Вместо этого начала раскладывать всё по полочкам, как делала всегда. Выживший говорил правду. Это она знала точно. Такие детали не выдумывают. Похоже, тела и ещё живых заключённых похищали с удивительной точностью. Значит, преступник не импульсивен. Он не наслаждается хаосом, а собирал какие-то важные для него материалы. Проблема была в том, что материалы эти были… человеческими. Была и вторая проблема. Попасть на нижние этажи к старым камерам ещё сложнее, чем в этот отсек травмпункта. Её передвижения ограничены, а любая попытка бегства заранее ухудшит положение, её просто изолируют ещё глубже. Прямая дорога закрыта. Значит, остаётся только один путь. Скривившись, Люмин посмотрела на грязную дверь. Нет, эти «встречи» не закончатся никогда. В это же время, этажом выше, в медицинском крыле, планшет тихо пикнул. Он бросил на экран взгляд между записями, не придавая этому значения. Потом остановился. Пролистал назад. Прочитал ещё раз.

Самовольный выход пациента «Золотой павлин» из палаты.

Контакт с другим размещённым.

Рекомендовано усилить контроль.

Не нахмурился, не усмехнулся. Просто задержал взгляд чуть дольше, чем требовалось. — Любопытно, — пробормотал Дотторе себе под нос. Палец легко скользнул по экрану, закрывая уведомление. Он не стал делать пометок. Не стал задавать вопросов. Любое лишнее движение здесь оставляло след. Переводя взгляд на очередного пациента перед ним, Дотторе сказал без тени улыбки: — Раздевайтесь. — А можно…? — Никаких вопросов, я тороплюсь.

***

Люмин лежала на жесткой койке, ощущая холодную тяжесть простыни под спиной и напряжение в рёбрах при каждом вдохе. Стены камеры были серыми и монотонными, почти сливались с полом, но она успела заметить тонкие трещины на потолке, тускло подсвеченные лампой. Каждая трещина словно шептала: «А ведь предыдущая камера была лучше». Дыхание отдавалось эхом в пустоте. Она чувствовала, как сердце бьётся медленнее, чем обычно — тело ещё помнило боль травмы, но разум требовал активности. Тишина камеры давила иначе, чем шум коридоров: здесь не было сторонних звуков, только она и собственные мысли. Она слегка повернулась на бок, оценивая положение тела: рёбра ныли, плечо скользило по холодной простыне. Каждое движение давалось с усилием, но она уже привыкла контролировать боль — это было почти естественно. Мысли возвращались к выжившему. Его слова всё ещё звучали в её голове: «Слушал сердце… выбирал… как врач». Каждое слово — как маленький ключ, открывающий дверь в психологию преступника. Она уже понимала: это не случайность. А значит, добраться до него придётся аккуратно, продуманно, и любая ошибка — фатальна. Она присела, облокотившись на колени, стараясь растянуть боль в рёбрах. Люмин почти чувствовала движение тени охранников через стекло двери. Их присутствие невидимо, но ощутимо, будто они здесь не для контроля преступников, а для их угнетения. Каждый момент казался одновременно долгим и мгновенным. Её пальцы скользнули по блокноту, рисуя схему, отмечая зоны, где камеры были слабее, где охранник задерживал взгляд дольше обычного, где дверь в старые камеры могла быть оставлена незапертой на короткое время. — И с кем я столкнусь там снова… — тихо проговорила она, чувствуя холодок предвкушения. Наконец, она снова прижала голову к подушке, позволяя себе мгновение спокойствия. Но оно было коротким: в голове уже крутились маршруты, возможные отговорки. Всё это было готово — ей оставалось только дождаться официального медосмотра, который станет её шансом попасть в нужное место. Дверь камеры слегка заскрипела.

***

Люмин зашла в медпалату, стараясь сохранять спокойствие. Запах антисептика был резким и холодным, металл столов и инструментов отражал свет лампы, создавая стерильную, почти враждебную атмосферу. Ей было необходимо попасть именно сюда. Именно в этот день и часы осмотра. Всё было просчитано до мелочей. В этот раз Дотторе не станет на её путь. Чёртов Дотторе! Доктор, стоявший за столом, не спешил с приветствием. Его взгляд медленно, намерено провокационно скользил по её плечам. Задержался на груди. Очевидно, не заметив там ничего сверхинтересного, он разочаровано выдохнул. Этот взгляд был был твердым и точным, словно осмотр был далеко не главной его целью сегодня. — Садитесь, — сказал он сухо, не поднимая глаз. — Начнём с рёбер и чистоты дыхания, не забиты ли кровью лёгкие. Люмин села на край стула, напрягая мышцы, стараясь держать дыхание ровным. Её бок ныл, но она знала: сейчас любое движение может выдать слабость. И далеко не ту, что касалась её здоровья. — Начнём? — выпалила она, не сдерживая раздражения. — Или я заслужила особый приём? Доктор поднял на неё взгляд, не улыбаясь, но уголки губ чуть дернулись в почти незаметной усмешке: — Холодность не значит неприязнь. Это точность. А точность здесь важнее эмоций. И он снова оценивающим взглядом скользнул вниз. В этот раз что-то изменилось. Люмин напряглась снова — он смотрел на её бёдра. Она сжала кулаки, сердце забилось быстрее. Он проверял каждое её движение глазами, не спеша, а каждое его слово казалось малой провокацией. Мерзкая, отвратительная игра. — Ну хорошо, — ответила она, стараясь контролировать голос, — проверяйте, проверяйте… Только предупреждаю, мне не нравится, когда со мной так обходятся. Доктор не отреагировал словами. Он подошёл, наклонился к её боку и аккуратно сжал рёбра. Словно он привык к таким выпадам преступников. Ведь их слова всегда ничего не значат, им никто не поверит. — Больно? — спросил он ровно, не отрывая взгляд от её лица. — Немного, — сказала она, сдерживая внутренний порыв вскрикнуть. Люмин отвела взгляд в сторону, делая вид, что крайне оскорблена и изнывая от боли. Незаметно вытянула руку к столу. — Немного? — он сжал сильнее, слегка повернул плечо, проверяя реакцию мышц. — Немного для кого? Для пациента или для медицинского заключения? Люмин почувствовала, как внутри всё сжалось, почти желание резко сорваться. Рука не дотягивалась до лаковой поверхности. Кончики пальцев едва касались деревянного угла. — Для вас, если вам так важно, — выдавила она сквозь зубы. — И перестаньте проверять, у меня терпение не резиновое. Доктор наклонился ещё ближе, его взгляд стал пристальнее. Казалось, будто он хочет потрогать совсем не рёбра, далеко не их. — Терпение — это не заслуга. Это инструмент. Если вы хотите, чтобы я доверял вашим словам, оно должно совпадать с реакцией тела. Вы ведь хотите быть здоровой? Люмин чуть приподняла бровь. — Инструмент, говорите? Мне кажется, что я скорее ощущаю себя под прицелом, чем пациенткой. — Возможно, — сказал доктор, странно облизнувшись. — Но это лучше, чем ложное чувство безопасности. Она сжала зубы, ладони белели от напряжения. Её внутренний голос кричал: «Сделай что-нибудь!» — но она контролировала тело. Пальцы продолжали незаметно тянуться в сторону. Она чуть двинулась вперёд, приоткрыв вырез на груди. Край кофты съехал вниз. — Ладно, — сказала она наконец, пытаясь сменить тон. — Давайте закончим быстрее. Мне хотелось бы отдохнуть, дни здесь долгие. Удовлетворённо хмыкнув, мужчина гордо дёрнул подбородком. Доктор снова наклонился, проверил грудные мышцы, лёгкие, плечи. Каждое его движение казалось липким и неприятным. Словно пальцы были намазаны вонючим маслом, тут же впитавшимся в её кожу и бинты. — Так, руки. Согните локти, вращение плеч. — Его голос был ровным, холодным, но с едва уловимой насмешкой. — Не торопитесь. — Вы серьёзно? — выдохнула Люмин. — Я не игрушка, чтобы проверять мою реакцию на каждый ваш вздох. —Ваша реакция — это часть осмотра, — спокойно ответил он, слегка сжимая локоть, проверяя мышечный тонус. — Если тело говорит одно, а слова другое — я доверяю телу. И снова мерзкая усмешка исказила его рот. Люмин почувствовала, как внутри всё кипит. Её кулаки почти непроизвольно сжались, дыхание стало резче. Ей хотелось резко сорваться, ударить стол, но для этого было пока рано. — Хватит! — выдохнула она, чуть наклонившись. — Я сказала, что больно, и это достаточно. Не нужно делать это снова. Он на мгновение замер, словно оценивая её тон, взгляд остался прикован к её лицу. — Достаточно для вас или для меня? — тихо произнёс он, словно это был не вопрос, а исключительно точная проверка внутреннего состояния. Люмин прикусила губу, дыхание учащалось, тело напряглось. Он продолжил осмотр, теперь медленно вращая запястья, проверяя сухожилия, слегка надавливая на рёбра, делая лёгкое постукивание по грудной клетке, оценивая реакцию. Каждый раз, когда его пальцы касались её тела, она ощущала внутреннее напряжение, почти готовое сорваться. Ведь каждый раз пальцы всё ближе прикасались к впадинке на её груди. — Вы слишком напряжены, — сказал он наконец. — Расслабьтесь, иначе проверка займет больше времени, чем необходимо. Люмин скрипнула зубами. — А вы слишком вызывающий, — выдохнула Люмин. — Каждый ваш жест раздражает. Люмин почувствовала, как её тошнит. Ещё чуть-чуть и она сорвётся. И именно в этот момент дверь резко открылась. Вскочив, она дёрнула рукой в сторону стола и тут же закашлялась. Она посмотрела вперёд и мысленно грубо выругалась. А затем сделала это снова и снова… Чёртов Дотторе! Его шаги были уверенные, бесшумные. Именно такие, как и всегда. И именно поэтому она не услышала его приближение к кабинету. — Всё в порядке, — сказал Дотторе тихо, с едва уловимой насмешкой, глядя на Люмин. — Можно продолжать. Люмин почувствовала, как напряжение медленно спадает, остаётся лишь лёгкая дрожь. Следовало убраться отсюда как можно скорее. Она пыталась вдохнуть ровно, но каждое движение вызывало резкую боль в боку, напоминая о недавних резких подёргиваниях. Не следовало так резко вскакивать. Взгляд Дотторе прошёлся по её бледнеющему лицу, что-то мысленно для себя отмечая. Заметил ли он её потрёпанный вид? Едва ли чуть приоткрытый верх кофты мог показаться слишком вызывающим. Люмин закашлялась и незаметно дёрнула край ткани вперёд. Кабинет и без того был слишком маленьким, слишком холодным. Если ранее свет лампы отражался от металлических поверхностей, создавая ощущение стерильной, почти угнетающей атмосферы… то теперь, с приходом Дотторе сюда, что-то незримо изменилось. Зря она снова дёрнулась. Не следовало вообще трогать эту кофту. — Нет, полагаю, вы уже закончили, — сухо бросил Дотторе, одним взглядом указав Люмин на дверь. Он не ждал возражений. Это был чёткий приказ. Почему-то, Люмин даже не хотелось спорить в этот момент, встречаться взглядом с кем-то она тоже не планировала. Если предлагали безопасно убраться отсюда и без лишнего шума — она тотчас это сделает. Дверь за Люмин закрылась мягко. Слишком мягко для того, что осталось внутри кабинета. Дотторе не пошевелился сразу. Он стоял там же, где и секунду назад, словно её уход был лишь незначительным изменением формулы, не влияющим на конечный результат. Только взгляд его сместился — не к двери, нет. К врачу. Медленно. Взвешенно. Словно тот жалкий человек с залысинами у красных ушей теперь был единственным объектом, достойным изучения. Потным, но всё ещё живым объектом. Почти досадно. Но в слух прозвучало другое: — Прекрасно, — произнёс Дотторе наконец, негромко, почти лениво. — Теперь мы можем говорить… свободнее. Я могу, разумеется. С этого момента вам не разрешается открывать рот. Ни единого слова, понятно? Врач невольно выпрямился. Это движение было ошибкой. — Вы, должно быть, подумали, — продолжил Дотторе, слегка наклоняя голову, — что на этом всё закончится. Ваш… осмотр. А затем пациент покидает кабинет. Очередная галочка в отчёте. Очень… утешительная мысль. Он сделал шаг. Не к врачу — в сторону, всего лишь переступил треснувший кафель, раздражающий взгляд. Но пространство сжалось так, словно расстояние исчезло. — Я люблю утешительные мысли, — с мягкой иронией добавил Дотторе. — Они помогают людям спать. Правда, сон у всех разный. Некоторые просыпаются. Некоторые — нет. Врач открыл рот, но тут же закрыл его. Он не был уверен, что ему вообще позволено издавать звуки. Дотторе улыбнулся так, как умел только он. Взглядом. Ему не нужно было утруждаться, искажать рот в ухмылках и бахвалиться. Всё делалось одним лишь взглядом. Тем самым, который не обещал ничего хорошего, но и не угрожал напрямую. Он просто… намекал, что всё уже решено. — Не переживайте, — сказал он почти дружелюбно. — Я не обвиняю вас. Пока. Вы действовали… как человек, уверенный, что находится в безопасном пространстве. Он слегка провёл пальцами по краю стола — тот треснул, словно состоял из тончайшего льда. А ведь он даже не стукнул, не надавил. Лёгкое касание — как напоминание о том, что твёрдые поверхности бывают обманчиво хрупкими. — Забавно, — продолжил он, — как часто люди путают медицинский кабинет с местом, где можно расслабиться. Всё выглядит так… стерильно. Чисто. Почти невинно. Дотторе повернул голову, снова глядя прямо на врача. — А потом кто‑то дышит чуть ближе, чем нужно. Смотрит чуть дольше. Думает чуть свободнее. И стерильность… нарушается. Врач почувствовал, как холод поднимается от позвоночника вверх. Он хотел сказать, что ничего такого не было. Что всё — строго, корректно, профессионально. Но Дотторе уже знал. Или делал вид, что знал. А иногда это было куда хуже. — Вы ведь знаете, — тихо продолжил Дотторе, — что дыхание — вещь хрупкая. Особенно когда его начинают… считать. Секунда за секундой. Он сделал паузу. Долгую. И не потому, что подбирал слова, а от того, что пауза работала лучше любых слов. — Один вдох, — спокойно сказал Дотторе. — Второй. Третий. Очень легко сбиться, если отвлечься. Если, скажем, рядом находится кто‑то, кому не стоит находиться рядом слишком долго. Он слегка улыбнулся, словно делился профессиональным наблюдением. — Я бы не советовал вам… экспериментировать с расстоянием. Ни физическим, ни каким‑либо ещё. Врач сглотнул. Звук получился слишком громким. Дотторе услышал. Конечно, услышал. Приподнял брови, словно изобразил удивление. — Видите ли, — продолжил он, — некоторые ошибки не фиксируются в отчётах. Их не видно сразу. Они проявляются позже. В виде… осложнений. Он наклонился чуть вперёд. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы врач почувствовал: даже дыхание может быть опасным в этот момент. — Иногда осложнения касаются карьеры. Иногда — репутации. А иногда… — он сделал неопределённый жест рукой, — дыхания. Рефлексов. Способности просыпаться утром и не задаваться вопросом, что именно пошло не так. Тишина стала плотной. Давящей. Врач стоял, не двигаясь, словно любое движение могло быть расценено как признание вины. — Я, разумеется, — мягко добавил Дотторе, — не утверждаю, что вы способны на нечто… неподобающее. Просто напоминаю, что возможности человеческого тела удивительно ограничены, когда за ними внимательно наблюдают. Он выпрямился. — С этого момента, — продолжил он, будто между делом, — ваше внимание к Люмин должно быть… минимальным. Формальным. Практически незаметным. Я бы даже сказал — теоретическим. Он посмотрел на врача с почти сочувственной улыбкой. Доктор озадаченно огляделся. Люмин? Кто такая Люмин? — И если вдруг вам покажется, что она задержалась взглядом или задала лишний вопрос… Или просто стоит слишком близко… — он пожал плечами. — Это не повод отвечать. Это повод сделать шаг назад. Или два. Желательно — быстро. Дотторе медленно обошёл стол, не отрывая взгляда. — Потому что некоторые ошибки, — повторил он, — имеют свойство повторяться. А я не люблю повторения. Если это не касается меня лично. Он остановился. — Мы друг друга поняли? Врач кивнул слишком резко. Слишком быстро. Люмин — это та пациентка, что вышла сейчас? Разве её имя было указано в медицинской карте? — Прекрасно, — сказал Дотторе почти тепло. — Значит, вы умный человек. А умные люди, как правило, живут дольше. Если, конечно, не начинают думать, что им позволено больше, чем следует. Он повернулся к двери, ведущей в коридор. — Можете отпустить пациентку с документами, — бросил он через плечо. — Осмотр завершён.

***

Она стояла у стены, ровно там, где ей приказали ждать. Не внутри кабинета — снаружи, как и положено заключённой. Спина чувствовала холод камня даже сквозь ткань формы, с небрежно накинутой поверх кофтой, и этот холод был почти успокаивающим: якорь, напоминание, где она находится и кем сейчас считается. Она знала, что внутри тот кабинет всё ещё пахнет антисептиком и чужим потом. Знала — потому что этот запах остался у неё в горле, на коже, в волосах. Доктор тянул осмотр дольше необходимого. Слишком долго. Его пальцы задерживались там, где задерживаться не должны. Вопросы повторялись. Формулировки были двусмысленны, с ленивой, вязкой интонацией, будто он пробовал границу на вкус — раз за разом. Она почти ударила его. Люмин медленно выдохнула. Вряд ли этот так называемый доктор бы выжил после одного ловкого, такого желанного удара промеж его раскосых маленьких глаз. Пришлось пару раз резко выдохнуть, чтобы немного перевести дух. И только тогда поняла, что у неё между пальцами. Карта. Тонкий пластик, ещё тёплый. Она сдёрнула её со стола в самый последний момент. Люмин не изменилась в лице, даже не опустила взгляд. Просто позволила карте скользнуть вдоль ладони, под ткань, туда, где форма плотнее прилегала к телу. Движение было едва заметным, почти небрежным. И как только карта оказалась где-то в районе её подмышки, за спиной послышались очередные неспешные шаги. Удивительно, что в этот раз она сумела рассылать эти чуть шаркающие звуки. Дверь за её спиной закрылась до конца. — Встать ровно. Она подчинилась. Подняла голову. Во взгляде не могло быть никакого вызова. Только усталость и остаточное раздражение, которое она не собиралась скрывать полностью. Пусть видят. Охранник ожидал приказа, остальное его не сильно волновала. Доктор, удивительно посеревший и потный, взмахнул рукой, выходя из кабинета. — Она может идти, — сказал он, чуть дрогнув. — Осмотр завершён. — Документы? — Сейчас. Он передал папку. Пальцы мужчины нервно сжались на краю. Люмин уловила это краем зрения, сузив глаза. Тот не смотрел на неё. Вообще. Как будто она исчезла. Как будто её здесь больше не было. — Ждать здесь, — бросили ей. Люмин снова осталась у двери, совершенно не заметив, что всё это время она и не была одна. А вот охранник давно ушёл. — Иногда, — начал Дотторе так же спокойно, словно вёл светскую беседу, — люди в состоянии стресса совершают импульсивные поступки. Берут то, что лежит слишком открыто. Думая, что это останется незамеченным. Она не повернулась. Снова эта омерзительная двусмысленность! Вот что он имел в виду? Потного, краснеющего пятнами врача с залысинами над ушами и распускающего руки к чужому телу? Или то, как она умыкнула карту на его столе? — Иногда, — сказала Люмин, мысленно выругавшись, — люди ошибаются. — Конечно. Пауза. — Ошибки — часть процесса. — Ну, — продолжил он, слегка наклонив голову, — некоторые люди думают, что их маленькие хитрости останутся скрытыми. Забавно, правда? Но иногда достаточно одного взгляда, чтобы понять… всё. — Не слишком ли вы самоуверенны? — Люмин позволила себе тонкую улыбку, едва заметную, почти как вызов. — Самоуверенность — неотъемлемая часть игры, — сказал он спокойно, будто объясняя прописную истину. — Особенно когда игра ведётся с тем, кто умеет играть. Она шагнула ещё ближе к дверям лифта, чуть-чуть ускоряя темп, словно проверяя его реакцию. — А вы, — сказала она тихо, — любите играть с огнём? Или только наблюдать за тем, как другие обжигаются? Он чуть наклонил голову, улыбка на губах стала едва заметной, но в глазах — весь его неприкрытый интерес: — Я предпочитаю, когда огонь идёт в нужном направлении. И когда его не боятся. Иногда достаточно одного неверного движения… и результат может быть непредсказуемым. Люмин чуть напряглась, но голос её был ровным: — Тогда, надеюсь, вы готовы к неожиданностям. — Всегда, — ответил он, спокойно, почти лениво, как будто это был не вызов, а утверждение. — А вы? Готовы ли вы к тому, что иногда даже самые маленькие действия не остаются незамеченными? Она сжала пальцы на карте под тканью, едва заметно, и кивнула: — Я всегда замечаю. Лифт открылся. Надсмотрщик жестом указал внутрь. Она неспешно пошла вперёд. Когда двери начали закрываться, она уловила его взгляд — не на её лице. Ниже. Туда, где ткань формы чуть заметно сминалась. Где лежала карта. Чёртов, чёртов Дотторе… Он ничего не сказал, так и остался стоять без единого лишнего движения. За него всё сказал взгляд. И этот проклятый блеск алых глаз. Двери сомкнулись. И только тогда Люмин позволила себе короткую, почти незаметную улыбку — злую, упрямую, живую. Она знала. Он знал. Игра только начиналась.