Для хорошего настроения

      — Классно тут у вас, а в Москве сырость, фу, — весело говорит мама, шуршит чем-то, щелчок — и в нос бьёт запахом табака. Матвей сердито поглядывает в зеркало заднего вида и на секунду стискивает руль чуть сильнее, но голос спокойный:       — Не курите, пожалуйста.       — А? Прости, — мама суетливо затягивается и выбрасывает сигарету в окно. У Матвея ноздри раздуваются, но он ничего не говорит, смотрит на дорогу.       — Ирин, ну ты посмотри, даже молодёжь не курит, — с упрёком заявляет папа. Мама усмехается:       — Сам-то давно бросил?       А вот этого я не знал. Поворачиваюсь к ним:       — Пап, ты что, бросил?       — Флюры хреновой испугался, хрыч старый, — встревает мама — видно, что напряглась, вон как бровь изогнула. Все молчат, папа испепеляет маму взглядом, а у меня сердце запоздало уходит в пятки. Может, она имеет в виду некачественный снимок?.. У папы губы поджимаются, но, в конце концов, он поднимает на меня глаза и произносит:       — В общем-то, да. Бросил для здоровья. Как у тебя дела на работе?       Голова кружится. Совсем не беспалевный перевод неприятной темы, типичный папа… Потом расспрошу маму, что с ним.       — Тут спокойнее, не напрягают, проще как-то всё. Я уже ведущий, но платят, конечно, не как дома.       — Жениться когда собираешься? Мне внуков надо успеть понянчить.       Да ну нахер. Как это кошмарно звучит от папы, особенно после «хреновой флюры». Неловкая пауза, я подбираю слова, мама тоже притихла, и Матвей на меня как-то слишком пристально косится через зеркало заднего вида.       — Пока не планирую, — в горле пересохло, голос будто чужой, ловлю взгляд Матвея в зеркале — не могу прочитать эмоцию.       — Что вот с Галей разошёлся? Хорошая девчонка, семейная…       Чёрт, и как теперь это вырулить в другую сторону?       — Да что ты заладил, — обрывает его мама. — Расстались, значит, надо так. И не хочу я становиться бабушкой, я ещё слишком молодая и красивая.       Спасибо, мам, от души. Она отвлекает огонь на себя, переругивается с папой, атмосфера накаляется — Матвей, кажется, нервничает и вдруг встревает в разговор:       — Хотите анекдот в тему? Прибегает мальчик к папе…       Анекдот не смешной и вызывает только гробовое молчание, но это хорошая возможность перевести тему — взгляд цепляется за название поселка на дорожном знаке, я начинаю рассказывать историю, очень косвенно с ним связанную, — напряжение в машине рассеивается, про свадьбы и детей больше речь не заходит.       Снаружи смеркается. Когда мы доезжаем до санатория, уже почти ночь — дорога освещена плохо, Матвей долго кружит по навигатору в поисках въезда — толком ничего не видно, но с третьего раза он находит парковку, ставит машину и устало откидывается на кресле. А ему ещё обратно ехать… Стрёмно, что я так его напряг, но он сам виноват — я всего лишь просил дать мне машину на денек, чтобы отвезти родителей из аэропорта, а Матвей всё ещё злится за тот раз.       — Маркуша, может, тут заночуете? Не надо по такой темноте ездить. Поужинаем вместе, пообщаешься с нами подольше, — мама озвучивает то, что на уме у всех.       Санаторий оказывается забитым. Меня определяют на раскладушку в номер к родителям, а Матвея к кому-то подселяют. Сплошной облом. Отвык я спать один и обходиться без вечернего секса…       Сидим втроём с родителями в номере, болтаем обо всем под вино — у меня нет особо настроения, пью для вида, а вот папа с мамой уже хорошенькие. Папа приобнимает маму за талию и много говорит, размахивая свободной рукой, мама вся раскраснелась и хохочет без умолку. Она разочарованно вращает остатки вина в бокале, прежде чем отпить, тяжело вздыхает:       — Что-то мы мало взяли… Сын, ты бы сбегал до кафе.       Суперская возможность слинять из номера! Надеюсь, Матвей не спит. Пишу ему в ватсап: «Я ща свалю на улицу один», а маму спрашиваю:       — Что взять, сколько?       — Одной бутылки вина хватит, — строго рявкает папа. Мама поёживается и подхватывает:       — Лучше красное. Вот здорово, когда ребёнок взрослый, можно за винишком посылать! Денег надо?       — Угощаю.       Телефон в руке вибрирует — там одно слово: «Вышел)».       — Идеальный сын, — мама такая милая, я прямо не могу. Она отпихивает от себя папу, лезет обниматься ко мне, пахнет вином и горьковатыми духами — раньше у неё точно были не такие… Еле вырываюсь из её цепких рук, накидываю толстовку и сбегаю из номера.       На улице немного зябко. Приходит новое сообщение, это Матвей написал: «Иди от входа направо обойди кафе я с торца стою». По указателям нахожу небольшой домик кафе и сворачиваю в плохо освещённый закуток рядом с ним. Похоже, с этой стороны у них кухня — стоит сильный запах жареного мяса, и окон нет. В паре метров от стены — металлический забор, за ним кусты, но сквозь них тускло просвечивает одинокий фонарь, и видна дорога. Интим, что надо. В темноте угадываю силуэт Матвея, подбегаю к нему, сразу обнимаю крепко — он сжимает меня в ответ и негромко спрашивает:       — Надолго вырвался?       — Есть минут десять, — меня сметает поцелуем, едва удается оторваться на секунду, чтоб сказать: — Блин, хочу тебя.       Глажу его член через одежду, Матвей выдыхает:       — Тут народ иногда ходит. Не боишься?       — Насрать.       Я уже тяну вниз молнию на его джинсах, но Матвей перехватывает моё запястье:       — Не надо.       В смысле?!       — Отказываешься от минета? — пробегаю по его губам языком, Матвей не сразу, но неуверенно вздыхает:       — Слишком рискованно.       Да когда его это останавливало? Я же сейчас взорвусь.       — Хотя… Можно вот так, — Матвей вдруг хватает меня за пояс и резко дёргает на себя, крепко прижимается пахом и двигается мне навстречу. Уже такой твёрдый, да и я тоже — член чувствительно отзывается на трение грубой ткани джинсов, сразу вспоминается лагерь — как мы сбегали ночью в рощу или на пляж, горячо целовались, жадно лапали друг друга и точно так же тёрлись, вздрагивали от любого шороха, а потом трахались на адреналине. Приятно до ужаса, но признаваться стыдно:       — Херня для подростков.       Да я сам как подросток — сбежал от родаков пообжиматься в тёмном углу, и ссусь, что меня заругают.       — А если так? — дразнящий шёпот над ухом, лёгкие поцелуи в шею и вдруг крепкий короткий засос — всё тело отзывается мурашками и жаром, я двигаюсь ему навстречу, хочу больше, острее, ярче. Матвей продолжает мучать мою шею и меня, я же сейчас с него штаны сорву и трахну, надо держать себя в руках…       — Только давай без следов, — всё, что мне удаётся из себя выдавить.       — Я буду предельно нежным, — лёгкий укус мочки уха, — и аккуратным, — ещё укус, посильнее. Бля, да за что так приятно-то, а Матвей продолжает дразнить: — А если б не твои родители… Я бы на тебе живого места не оставил.       Эй, космос на шее — моя фишка. Это даже забавно:       — А я бы просто снял с тебя штаны и отодрал прямо тут.       Его смешок щекочет мне ухо.       — Раз на то пошло… Я бы привёл тебя в номер, кинул на кровать и долго вылизывал. Везде, — как в подтверждение, его язык мокро обводит моё ухо, скользит вниз до самого кадыка, напористо щекочет какое-то местечко под челюстью, как будто… Чёрт, это же просто шея. Ещё пара поцелуев, и Матвей продолжает:       — А потом, когда бы ты совсем расслабился, я бы тебя жёстко трахнул, — и он больно кусает меня прямо в точке пульса, огонь, не сдерживаю стон, Матвей прижимается       теснее: — Любишь быть снизу? — Люблю, когда ты сверху. И когда ты снизу. И когда… да всё люблю.       Как грязный разговорчик начал перетекать в неловкое признание, я что-то сам не понял. Надо вернуть обратно — удерживаю его за бёдра, мешаю двигаться — теперь моя очередь быть главным, целовать всё, что попадётся под губы и шептать пошлости:       — Дома тебя затрахаю. Не отстану, пока член стоять будет.       — Расскажи, как ты меня трахнешь.       Подстава, я не придумал. Можно целоваться в губы и думать, но темп придётся сбавить — крепко обхватываю Матвея за задницу, прижимаюсь так плотно, как только могу, трусь плавными, мучительно медленными движениями, так же медленно его целую, глубоко проникаю языком в рот. Матвей жмётся ближе, тихо постанывает — сдаётся мне, хоть что с ним делай… Как бы я его сейчас хотел больше всего?       — Сначала выебу твой сладкий ротик…       — У меня сладкий ротик?! — Матвей, сука, ржёт и портит момент. — Марк, ты чё? Жопа не слипнется?       Кажется, это было лишнее… Ну что поделать, если правда сладкий?       — Сладко целуешься и сладко сосёшь, зайка, — притягиваю его обратно в страстный, мокрый поцелуй — Матвей горячо отвечает, виснет на мне, совсем отпускает контроль. Я ускоряюсь, целоваться сложно — сжимаю его крепко-крепко, наклоняюсь над ухом и продолжаю:       — Поставлю раком… и выебу, как сучку. Будешь кончать подо мной.       — Блядь, да, хочу кончить под тобой.       Ну всё, он меня довёл. Толкаю его спиной к стене кафешки и наваливаюсь всем телом, почти что трахаю — без секса, но слишком на него похоже. У Матвея такое дыхание горячее, он больно вцепляется мне в плечо, шлёпает меня по заднице — мол, быстрее; я ускоряюсь, вжимаю его в стену. Безумно хочется кончить и расслабиться — но оргазм ещё далеко.       — Стой, секунду, — Матвей нетерпеливо отталкивает меня и просовывает руку себе в штаны. Даже просто по лицу видно, что дрочит, сучка — закусывает губу, жмурится, будто от боли, трясётся весь — короткий стон, и перекошенное от наслаждения лицо постепенно расслабляется, приходит в норму.       — Бля, — ругается Матвей, озираясь по сторонам и выставив перед собой мокрую ладонь. Хватаю его за запястье и собираю языком горькую, вязкую сперму, а слизав все, смачно целую его в губы и говорю:       — А теперь возьми у меня в рот.       Матвей с поразительной готовностью опускается на колени и достаёт мой член — а нытья сперва сколько было… Кажется, меня просто, кхм, развели. Сил уже нет терпеть, крепко держу его за волосы и трахаю в рот, снова фантазирую, как завтра разложу на диване и буду ебать во всех позах. Наверное, меньше минуты прошло, а я уже… Блядь, я уже. Матвей вытирает рот тыльной стороной ладони, встаёт, отряхивает колени, я притягиваю его к себе и быстро целую в губы:       — Сладкий ротик.       — Что за вульгарность… — он смешно бесится, закатывает глаза. — Какие на завтра планы?       — Я же всё рассказал. Трахнуть тебя в рот, потом раком.       — Да я не про это. Домой едем? Во сколько?       — Давай часов в восемь. Родители на пляж с утра пораньше собрались.       — Что говорят хорошего?       — Да так, понемногу. Про всех знакомых с Москвы рассказали, поругались немного, помирились… Как обычно.       Матвей слушал меня с улыбкой, но сейчас вдруг нахмуривается и тихо произносит:       — Марк, это, конечно, не моё дело, ты можешь не говорить, но… что с твоим отцом?       Мог так долго не подводить, это не секрет. Точно не от него.       — Пятно в лёгком на рентгене. Он курил лет пятьдесят, я даже не удивлён. Обследование как раз после отпуска, через неделю.       — Есть предположения, что это?       — Что угодно. Чувствует себя хорошо, кашляет немного — но я сколько его помню, всегда так было. Надеюсь, ничего серьёзного.       Матвей мягко обнимает меня, гладит по затылку; инстинктивно прячу лицо в его тёплую шею, он прижимает меня к себе покрепче — всё, я в домике, тут только мы вдвоём, а остальное — снаружи и не считается. Хоть на пару секунд побуду снова маленьким мальчиком у мамы на коленях… Вместо хрупкой мамы — крепкий молодой мужик, но это мелочи.       — Страшнее всего неизвестность, — а голос правда как у мамы — ласковый, добрый… — Не паникуй раньше времени.       — Не паникую.       Ложь. Матвей сильно стискивает меня в объятиях — на мгновение — и отстраняется:       — Пойдём по номерам.       Не хочу отпускать, но и сопли развозить не пристало.       — Да, давно пора. Только за вином зайду.       Так много всего хочется сказать или сделать, но что — не знаю. Когда прихожу в номер, скидываю ему в ватсап пару смайликов-поцелуйчиков и «спасибо за горячий вечер». Пока меня не было, родители включили на телевизоре музыкальный канал, и теперь, не стесняясь в выражениях, увлечённо обсуждают, какое же нынче поют дерьмо, — даже не задают вопросов, где я так долго шлялся. Откупориваю им бутылку, а сам ложусь на раскладушку и продолжаю писать Матвею всякие милые глупости, пока меня не окликает мама:       — Сын, курить пойдёшь?       — Я бросил вообще-то.       — Пойдём, мне скучно одной. Посидишь со мной пять минут.       Место для курения — симпатичная беседка недалеко от входа в жилой корпус, сейчас мы там совсем одни. Мама садится, изящно закинув ногу на ногу, — красивая она у меня всё-таки, не выглядит на свои пятьдесят два… Бросает мне зажигалку, достаёт сигаретку, берёт в зубы и наклоняется ко мне — любит, когда за ней ухаживают. Подкуриваю ей и возвращаю зажигалку.       — Спасибо, что познакомил со своим парнем.       На секунду забываю, как дышать. Пиздец. Мне пиздец. Вот зачем она звала меня курить…       — И зря ты думаешь, что вы не палитесь. Ещё как. Не заметит только слепой и глухой, ну или твой папаша. И то — в нём я не уверена.       Увидела нас, что ли? Да нет, точно не могла. Где я прокололся? Или она блефует?       — Маркуш, давай лицо попроще. — Мама хохочет надо мной. — Ты правда думал, я ничего не пойму? Друг полдня катает друга и его родителей на своей машине, ага… Исключительно из дружбы. Самому не смешно?       М-да, каминг-аут я представлял совсем не так…       — Вы же ещё говорите одинаково. Всё подряд намешано у обоих — окаете, акаете… Гэкаете ещё до кучи. Я тебя слышала по телефону, а он как рот раскрыл — сразу всё ясно стало с вами… Что-то ты напряжённый. Сигаретку?       Ещё бы не быть напряжённым. Я же ни разу не намекал, даже почву не прощупывал… Похер, от одной сигареты ничего не будет, помоюсь потом и вещи проветрю. Беру мамину сижку-зубочистку и зажигалку, затягиваюсь — горло схватывает спазмом, пробивает на кашель — уже отвык от дыма, да и волнуюсь.       — И что ты теперь думаешь про меня? — Нет смысла юлить, проще сразу в лоб, и покончим с этим разговором.       — Какой-то девчонке твой Матвей не достался, эх… — задумчиво протягивает мама, вертит сигарету в пальцах. — А у тебя отличный вкус, такого красавчика подцепил.       Похоже на… одобрение.