Для хорошего настроения

      Матвей редко звонит, когда я на работе. Видимо, что-то важное.       — Марк, привет! Слушай, можно тебя попросить прийти домой пораньше и прибраться? У меня мамуля приехала и очень хочет в гости. Я отвлекаю её, как могу, но вечно сдерживать не выйдет.       Вот те здрасте. Дома лютый срачельник, и мне это теперь одному убирать?       — Ты не говорил, что она приедет.       — Я сам не ожидал. Приберёшься? С меня пиво.       Я бы и так согласился, но пиво лишним не бывает.       — Окей. А легенда какая?       — Никакой, она знает.       Его мамуля — чудо в перьях. Маленькая, всклокоченная и суетливая. У Матвея её черты лица и её же манера трещать всякую ерунду: сидят вдвоём на кухне, она рассказывает про какую-то заправку под Саратовом и волосы в бутерброде, Матвей — про местную заправку и его любимую кассиршу. Постоянно друг друга перебивают, и каждый о своём — не диалог, а два монолога. Я в этой семейной идиллии лишний: сижу в комнате на диване, листаю соцсети — ну и подслушиваю, что там у них происходит. Телефон в руке вибрирует, всплывает сообщение от Матвея: «Го со мной в душ». Набираю: «Ты ебобо? При матери твоей?» Приходит ответ: «Она привыкла)» и смайлики: ванна, поцелуйчик, два банана и капли воды. Потом: «Ну пошлииии», «Пошли», «Пошли»…       Что ж такое-то… Отвечаю: «Го». Матвей реагирует мгновенно:       — Ладно, мам, ложись спать, отдохни. Мы с Марком в душ сходим.       — Чё вы там вдвоём делать будете? — по её смешливому голосу очевидно, что она и так всё понимает.       — Мы воду экономим, — отшучивается Матвей.       В ванной Матвей сразу начинает раздеваться. Открываю кран на полную — грохот воды об ванну заглушит наши голоса; пока раздеваюсь тоже, спрашиваю негромко:       — Что значит — «она привыкла»?       — Я в юности не стеснялся водить домой подружек и друзей.       Я стеснялся. Даже подружек, а друзей и подавно.       — И ты ходил с ними в душ при родителях?       — Бывало, — без тени смущения отвечает Матвей и залезает в ванну.       — А сейчас ностальгия накатила? — лезу за ним, и он тут же обнимает меня за пояс:       — Нет, просто трахаться хочу.       — Ах ты сучка… грязная.       — А ты чистый, что ли?       — Грязные сучки будут помыты, — говорю я и коварно дёргаю смеситель — сверху нас окатывает ледяной водой. Я был готов, а Матвей вскрикивает:       — Нахер пугаешь меня.       Губы у него мокрые, мягкие — и послушные, пока он растерян. Вода потеплела, течёт по лицу, заливает рот — как под дождём в сопливом кино. Романтика, ебать.       Матвей очнулся и толкается мне в рот языком, лапает член. Надо остановиться, пока не поздно. Еле удаётся отбиться от поцелуев — я вроде отстраняюсь, а он тянется за мной…       — Зайка, мы так не помоемся, — выворачиваюсь из его рук, чмокнув напоследок. Матвей сердито цыкает, но отступает. А полапать-то хочется… Пора вымыть мою грязную сучку — совместить приятное с полезным.       Хорошенько намыливаю мочалку, начинаю с шеи и плеч, кругами вожу по груди — по его телу стекает белая пена, заставляет фантазию разыграться. Глажу большим пальцем его вставший сосок, мою живот, руки, Матвей доверчиво подставляет подмышки — пощекотать хочется, но я не буду.       — Повернись.       Матвей слушается. Тру его спину; от жёсткой мочалки на коже остаются красные полосы.       — Посильнее три… М-м, да, вот так.       Бля, как же заводит эта фраза.       Он весь вымазан пеной, мокрый, горячий — как не поприжиматься, не потискать за все места, не лизнуть мочку уха… Член удачно проскальзывает меж его ягодиц, и у меня даже в глазах темнеет от всех разом нахлынувших желаний.       Его член тоже торчком. Я просто мою, не ласкаю… Да кому я вру, и главное — зачем. Не сдерживаюсь — встаю на колени, беру в рот; отдаёт мылом и водой из-под крана, но пофиг. Матвей вроде позволяет сперва, но вдруг мягко отталкивает:       — Немытым остаться хочешь?       Матвей забирает мочалку, намыливает её и принимается за меня. Он вообще не парится — не столько моет, сколько лапает: наскоро помашет мочалкой, а потом долго гладит и трёт ладонью. Нащупавшись, лезет обниматься, целует в губы, гладит по спине.       — Как насчёт?.. — его намыленные пальцы скользят к анусу. Дальше мыться мы, я так понимаю, не будем.       — А ты смазку и презики взял?       — Взял. В штанах где-то.       И когда только успел? Я не видел.       — Ну… в принципе можно.       Смазка, сука, ледяная. А пальцы у него нежные, настойчивые… И в шею целует так, что голова кружится. Я вроде не особо хотел давать, но уже поплыл, потёк и… в общем, ебите. Разворачиваюсь к нему спиной, упираюсь руками в мокрую стену. Матвей шлёпает членом по моей заднице, водит им по анусу, дразнит, а у меня коленки подрагивают — в предвкушении.       — Держись крепче, скользко.       От члена внутри аж искры из глаз. «Расслабься, расслабься», — голос Матвея сквозь шум душа доносится, как издалека. Грубоватые поцелуи и крепкий хват за бёдра заставляют выгнуться, поддаться. Начинает Матвей плавно, неглубоко — потом быстрее, жёстче…       Руки скользят, чёрт. Почему вдруг так душно? Всё расплывается, теряет границы, перемешивается: непонятно, где кончаюсь я, где начинается Матвей. Меня зажимает в крепких объятиях, его влажная кожа липнет к моей спине. Горячий пар, запах мыла, дыхание над ухом, лёгкие укусы в шею, его рука на члене, ускоряющиеся толчки — жарко снаружи, жарко внутри… Бля, только бы он не останавливался.       Что-то на задворках сознания мне подсказывает, что в комнате прекрасно слышно мокрые звонкие шлепки.       — Марк, давай со мной, — этот полушёпот совсем срывает башню.       С ним вместе не получилось. Я первый.       Стою, уткнувшись лбом в стенку, перевожу дух. Лень двигаться вообще. Матвей беспорядочно мнёт моё тело, постанывает тихонько — и я чувствую, как по моей заднице течёт его сперма. Странно, но она кажется прохладной.       Когда мне удаётся наконец выпрямиться и открыть глаза, Матвей ополаскивается под душем, отвернувшись. Я обнимаю его сзади, говорю на ухо:       — Не хочу выходить.       — Надеюсь, мама завтра уедет. Хотя бы в хостел.       Пришло время задать главный вопрос дня:       — Что её понесло сюда вообще?       — Да я ей сболтнул, что твои родители приезжали, и она тоже захотела — поймала попутку и вперёд.       — Вот так просто, без плана, без предупреждения, взяла и поехала? Странная.       — Это ещё что. Мне, помню, было семь лет, я только-только в школу пошёл… Мама взяла такая рюкзак, сказала, что уедет на пару дней, — и вернулась через полгода. Знаешь, как в анекдотах, где батя вышел за сигаретами на десять лет.       Ебать. Живёшь, блин, с человеком и не знаешь, что с ним в детстве случился какой-то пиздец.       — А почему ушла? С отцом поссорилась? Любовника завела?       Что ж я всех матерей по своей сужу… Матвей вздыхает:       — Решила, что это подходящий день, чтоб сгонять на Камчатку.       — Серьёзно?       — Именно так.       Шикарный, конечно, поступок — внезапно съебаться от мужа и детей автостопом на Камчатку. Матвея хочется обнять ещё сильнее… Молча глажу его по плечу, думаю, что сказать, — а он продолжает:       — Я ревел по первости каждый день. Потом злился, ненавидел её даже. Мама иногда звонила, но я с ней не общался, хотел всяких гадостей в лицо наговорить. А когда привык — она объявилась.       — Высказал ей?       — Нет. Разревелся, вцепился в нее и не хотел отпускать. А сестра не узнала её даже — маленькая была совсем.       — У тебя наглухо ёбнутая мать.       — Не говори так, — резко обрывает Матвей и разворачивается ко мне лицом. — Она потом извинилась и плакала, не уезжала больше надолго… Всё, не хочу об этом.       Да, целоваться приятнее, чем обсуждать детские травмы. Особенно когда он вот так дразнит язычком… И бормочет мне прямо в губы:       — Хочешь ещё разок?       Стояк уже ответил за меня. Боюсь представить платёжку за квартиру с такой «экономией»…