Для хорошего настроения

«…Перестаньте, черти, Клясться на крови. Не везёт мне в смерти — Повезёт в любви!»

      Матвей отыгрывает три заключительных аккорда, и в воздухе повисает тишина — только костёр потрескивает, плещет вода в озере, и где-то далеко воркует ночная птичка. Отхлёбываю глинтвейн из термокружки — на языке остаётся терпковатая пряность, жгучие мурашки разбегаются от желудка по всему телу, пробирают жаром до костей — и жить как-то сразу нравится. Матвей откладывает гитару, садится со мной рядом — плечом к плечу.       — Чё-то ты загруженный. Из-за клиента, да?       Молча киваю. Матвей приобнимает меня за плечи:       — Там совсем всё плохо?       Я уже отвечал, что да, плохо, но он ведь не отстанет, пока я не расскажу подробно. А винишко язык развязывает.       — Если мы проиграем этот иск, им пиздец, они банкроты. Больше половины дохода фирмы как раз от них, так что… сам понимаешь.       — Можно ведь новых клиентов найти. Не конец света.       Спасибо, умный дохуя. Пялюсь на костёр, не мигая, и почему-то боюсь поднять глаза.       — Не конец. Но если этого потеряем, кого-то обязательно уволят. Например, юриста, который их ведёт.       Слышал где-то, что говорить о себе в третьем лице — первый признак шизофрении.       — Марк, рано переживаешь. Соберись лучше на том, чтоб выиграть суд, если есть возможность. А если там без шансов, то и тебя увольнять не за что. Твоё начальство же не идиоты.       Матвей берёт мою руку в свою, гладит большим пальцем по тыльной стороне ладони. Решаюсь на него взглянуть — лицо в свете костра кажется старше и резче, в расширившихся зрачках отражается огонь. Так хочется верить всему, что он говорит…       — Я заебался, мне снятся уже статьи из ФЗ-шек.       — Есть такая херня, мне постоянно снится, что я просрал перестроение или поворот, кружу по городу и опаздываю на адрес.       Я ему тут жалуюсь на работу, а он свою почти потерял из-за дурацкой пандемии, и теперь крутится, как может, и здоровьем рискует. Вернулся сегодня со смены — весь день за рулём, и накануне тоже, — сгрёб в охапку заёбанного меня, палатку, гитару и ещё два часа вёз сюда. Он ведь не любит водить, устал наверняка, а тут ещё я сопли мотаю на кулак. Тьфу, от себя противно.       — Налить тебе? — Матвей кивает на мою кружку.       — Давай.       Я почти трезвый. Глинтвейн некрепкий, но вкусный — корично-имбирный, на местном красном вине и мандаринках. Пока Матвей возится с котелком и кружками, я притаскиваю пенку из палатки, кидаю рядом с костром и сажусь, вытянув ноги и откинувшись спиной на ствол поваленного дерева, где мы сидели, — так покомфортней будет, лично у меня жопа затекла. Матвей возвращается, протягивает мне кружку и хочет сесть на прежнее место, но я ловлю его за ногу:       — Иди сюда.       Матвей молча опускается на корточки и садится верхом ко мне на колени. Я убираю кружку в сторону, он делает пару глотков из своей, тоже отставляет её и склоняется ко мне ближе. Ладони у него прохладные, а губы — сладкие от вина; шаловливый язык то прикоснётся, намекая, что хочет ко мне в рот, то отпрянет, приманивая за собой. Нежные пьяненькие поцелуи ночью на берегу озера, вдали от всего — что может быть прекраснее?..       Его недавно остриженные волосы покалывают мою ладонь, чуть пружинят под ней — от затылка по привычке поднимаюсь к макушке, где ещё пару дней назад можно было зарыться пальцами, взять покрепче, потянуть… Даже грустно немного:       — Когда уже отрастут обратно…       — Я, кстати, считал. Полгода где-то до моей обычной длины.       — Дохуя. Сейчас даже потискать нечего.       — Это из-за тебя. Ты сам во всем виноват, — и ржёт, сучёныш. Очень спорное утверждение, я бы даже сказал — наглое враньё. Внезапно всплывает в голове отрывок из Гражданского кодекса; оказывается, пока мы целовались и обсуждали волосы, я ни разу не подумал про работу. Прогресс.       — Хватит болтать, — хочу скорее забыться, целую Матвея сам. Он легко перехватывает власть: придерживает обеими руками моё лицо, мягко засасывает губы — то верхнюю, то нижнюю, то обе сразу, водит по ним языком — оттягиваю удовольствие и не впускаю, но он такой настойчивый… Приоткрываю рот, и он тут же пробирается внутрь, толкает мой язык, поддразнивая. У меня перед глазами все самые неприличные картинки проносятся — с его языком, или моим ртом, или вообще без них. Губы неторопливо скользят к подбородку, вдоль челюсти — мне остается только откинуть голову, подставить шею, прикрыть глаза и погрузиться в ощущения: запах дыма и влажные звуки поцелуев, холодные до дрожи пальцы, горячее дыхание, мягкие губы и мокрый язык, теснота и тяжесть в штанах, грубая ткань походной ветровки под руками…       Матвей жмётся ближе, покусывает мою шею — слабо, почти невесомо, посылая волны мурашек вниз по телу, — и поглаживает мой стояк. Сразу представляется, как Матвей приспускает штаны и садится на него, медленно движется, обнимая меня за плечи, а я ему так же медленно дрочу. Или всё наоборот, главное, чтоб близко и лицом к лицу.       Глажу его в ответ, Матвей замирает на секунду, громко дыша, потом отрывается от моей шеи и дёргается сползти вниз — видимо, настроился на минет, — но я удерживаю его за пояс:       — Останься здесь.       — Окей.       Отхлёбываю глинтвейна, пока Матвей воюет с застёжкой на моих штанах. Он уже собирается их стянуть, но я успеваю его остановить:       — Только попробуй холодными руками.       — Хорошо, сейчас согрею, — он задирает на мне куртку со свитером, и меня, нахуй, встряхивает — бока обжигает льдом.       — Су-ука… Ах ты…       Ладно бы просто спокойно грелся, а он шарит руками по телу, нахально щупает за самые тёплые места — меня всего крючит от мороза, но Матвей никак не прекратит:       — Чш-ш, потерпи, — и лёгкий чмок в кончик носа.       Как это мило, блядь. Садист.       Пытка того стоила — член отзывается невыносимо приятным спазмом, когда уже тёплая рука касается головки. Матвей долго гладит её подушечкой большого пальца по всей поверхности, потом скользит к уздечке, влажно массирует её — я там что, потёк от лёгкой ласки? Какой я стал чувствительный… Или просто перевозбудился.       Тоже хочу его поласкать. Расстёгиваю штаны, он чуть приподнимается, позволяя их стянуть с трусами вместе, и я привычно беру в руку его член. Матвей обхватывает мой чуть пониже головки — неплотно, только пальцами — и начинает плавно водить ими по стволу, слегка сдвигая крайнюю плоть вниз — и натягивая вверх, вниз — и наверх, вниз и вверх, вниз-вверх…       Делает всё, как надо. Повторяю его движения, подстраиваюсь под расслабленный темп: вниз, вверх, вниз, вве… бля, кайф! Он сейчас обломно замер на полпути — на долю секунды — но ожидание уже нарушено, а когда тут же продолжил, меня кинуло в жар — желание исполнено. Работает безотказно. Я, выждав немного времени, повторяю этот трюк с ним — Матвей так страстно выдыхает «о-о!», что я, не думая, дёргаю его к себе и впиваюсь в губы — жадно и даже грубовато, ох, как бы я его сейчас оттрахал…       Матвей расценивает это, как намёк набрать обороты — хватка на моём члене становится крепче, движения — быстрее, резче. Я зеркалю его технику; нежнятина кончилась, теперь настоящий мужской секс. Матвею нравится — он постанывает, запрокинув голову, открыв соблазнительную шею, так и хочется вцепиться зубами… Вдруг мне прилетает удар по кисти:       — Стой, подожди, а то я кончу.       Значит, смакуем удовольствие. Он продолжает ласкать мой член, отбирает у меня свой и трёт их друг о друга головками, прямо по уздечке, чёрт, я аж выгибаюсь ему навстречу — и снова на губах мимолётное тепло и вкус вина… Хочу ещё, ещё, ещё!       Похер. Притягиваю его к себе в крепкий поцелуй, дрочу ему жёстко, быстро — по моим губам идёт вибрация, наши стоны сливаются в одно целое. Матвей толкается мне в руку, его член напрягается, мощно дёргается, заливая меня горячей спермой.       — Фух. Супер.       Ему хорошо со мной — и на этой мысли всё внутри теплеет сильней, чем от глинтвейна.       Я вытираюсь об траву, Матвей натягивает штаны и чмокает меня в щеку, щедро плюёт себе в ладонь и размазывает слюну по моей головке — даже не дрочит, а член уже чувствительно ноет, требуя более интенсивной ласки. Желание снова сбывается — Матвей оттягивает крайнюю плоть, придерживает член за основание одной рукой, а другой — мокрой — быстро-быстро скользит по головке с чавкающим пошлым звуком.       Я отдаюсь ощущениям полностью, глажу твёрдое бедро, смотрю прямо в глаза, поблёскивающие передо мной в темноте…       Оргазм начинается из груди: жгуче распирает так, что тяжело дышать, обрушивается в пах и взрывается там — раз, другой, третий, — растекается кайфом по всему телу, от мочек ушей до пальцев ног. Открываю глаза, вижу лицо Матвея — притягиваю к себе, целую губы, щёки, нос, не могу остановиться, не могу выразить всего, что сейчас творится во мне — а он смеётся, сперва пытается тоже целовать меня, но вдруг уворачивается и крепко сжимает меня в объятиях.       С какими извращениями мы только не ебались, а сейчас просто подрочили друг другу — вроде самый бесхитростный, повседневный секс — и я никак не отойду от ощущений.       — Как настроение? Лучше? — этот вопрос выдёргивает меня в реальность, и я даже не сразу понимаю, о чем речь.       — Хорошо. Я уже всё забыл.       И вспоминать не тянет.       — Я рад. Выпьем? За хорошее настроение.       — Только если на брудершафт.       Мы чокаемся кружками и переплетаем локти. Глинтвейн подостыл, короткий поцелуй не будоражит, кажется почти платоническим. Матвей приятно чешет мне за ушами, задумчиво смотрит куда-то над моей головой, я любуюсь его красивым лицом в свете костра, слушаю шум воды в озере…       Это всё — для меня. Озеро, костёр, глинтвейн, песни. Ласки, поцелуи и секс. Чтобы мне не было грустно. Для хорошего настроения.       — Я очень тебя люблю, — само слетает с языка.       Пиздец, зачем я это вслух сказал… Как отмотать на пять секунд назад? Матвей внимательно смотрит мне в глаза, сощуривается:       — Знаю.       И это всё? Какой шикарный ответ. Не знаю, что сказать, но Матвей вдруг продолжает:       — Про меня тоже, наверное, всё давно ясно.       Теперь догадываюсь, но выяснить надо однозначно. Как раньше, уже всё равно не будет.       — Вообще-то, нет. Сам скажи.       Матвей мнётся, видно, что подбирает слова — казалось бы, что тут подбирать, если моя догадка верна. У меня сердце такие трели выдаёт — страшно, что вот-вот остановится.       — Я с тобой долго встречаюсь и живу. Ну, по моим меркам. Сюда с тобой уехал. Думаешь, было бы так, если бы я не чувствовал ничего?       Ну что за ребусы, почему прямо сказать нельзя… Хочу услышать это от него.       — Не знаю твои мотивы.       Матвей вздыхает. Заметно, что слова даются ему с трудом:       — Люблю тебя, вот и весь мотив.       Ура.       — Ну и хорошо.       — Ага.       Надеюсь, не очень заметно, что у меня уши красные, а то они горят огнём. Мы крепко обнимаемся и долго так сидим — молча, уткнувшись друг в друга и думая о своём.       Что ж, как раньше теперь точно не будет.