Исмаил

Как же всё пришло к тому, что он лежит в грязной луже с разбитым лицом, не чувствуя левой руки, изогнутой под каким-то неестественным углом и не подчиняющейся командам мозга? Он не знал, что с ней. Ноги тоже не слушались. От боли подташнивало и темнело в глазах. С трудом разлепив единственный теперь зрячий глаз, он увидел их удаляющиеся силуэты. — Эй вы, армянские жопы! Я весь ваш армянский мир ебал! Сосать будете у чеченцев! — полетело им вдогонку откуда-то со стороны, с той части пустыря, которая в поле зрения Рамзана не попала. — Да, да, это я вам! Лев, ты не лев, ты петух, блядь! Знаешь, что мне Ритка сказала про тебя? Знаешь, что? Знаешь? — продолжал надрываться Исмаил. Он поймал себя на том, что до этого момента и не вспоминал об Исмаиле. Интересно, что с ним там? Голос был таким зычным и бодрым, будто (это слово Рамзан не любил, оно навевало ассоциации с тем, что и стало причиной всей этой истории) принадлежал карикатурному весёлому физкультурнику, только что вернувшемуся с утренней зарядки. А ведь его били куда сильнее — он, надо сказать, и был основной целью, а Рамзан так, под руку подвернулся. Его худшие предположения, как всегда, подтвердились: они возвращались. «Теперь точно убьют, наверное», — с тоской подумал он. Ну вот, выше было упомянуто об ассоциативном ряде, которое влечёт за собой слово «будто», как подволакивает оттоптанный хвост побитая собака. Дело в том, что «буд» по-чеченски значит не что иное, как «пизда». Из-за неё всё и случилось. Так сказать, в данной истории она появилась в привычном своём амплуа начала начал. Исмаил, в отличие от Рамзана, любил поговорить о противоположном поле, но из огромного потока бессмысленной болтовни, его собственных поступков и симпатий вычленялась одна простая истина: ему нравятся сисястые и глупые. На этом всё. Рита такой не была. Ну как там насчет ума — поди знай, но размер груди у нее был близок к нулевому. Она появилась в их жизнях случайно и неожиданно, как кусок льда, упавший с козырька подъезда на голову прохожему. Поздним промозглым октябрьским вечером в Парке Победы, в ободранном синем ларьке, где она покупала вишневый блейзер — точнее, пыталась купить. Выскребала из кошелька железные десятки, ругаясь себе под нос, пока наконец жирная продавщица с бородавкой на подбородке, из которой торчали три длинных волоска, не рявкнула: «Девушка, не задерживайте очередь!» Она подчинилась. В тусклом свете лампочки, мигавшей под облепленной мухами и жвачками решёткой на потолке ларька, её волосы казались золотистым облаком, окружавшим бледное лицо с карими глазами, что были слегка навыкате, отчего казались пугающе огромными. — Я… ну… могу заплатить за тебя, — услышал Рамзан запинающийся лепет, как оказалось, принадлежавший Исмаилу. — Не надо, — огрызнулась она так зло, как будто он уже попытался облапать её за жопу. Вид у неё был слегка сумасшедший, — несмотря на холод (а к вечеру лужи покрывались корочкой льда, и порывы ветра достигали такой силы, что сносили на раз-два рекламные баннеры и трясли светофоры с дорожными знаками), она была одета в лёгкие джинсовые бриджи, босоножки на ремешках на босу ногу и бежевую блузку с леопардовым принтом, почти не закрывавшую спину. Ногти на ногах у неё были покрыты матовым тёмно-синим лаком, слегка облупившимся по краям, а на руках — перламутровым. Дополняли образ дорожки слёз на щеках и чёрные потёки туши под глазами. — Что-то случилось? — не отставал Исмаил. Рамзан его даже не узнал в первые секунды — тот был какой-то весь взъерошенный, с красными пятнами на смуглых щеках и заискивающим взглядом, как у пса, которого сердитый хозяин отпихивает ногой. — Не твоё дело. — Ну… ну мне… я в смысле, что просто так, я не буду там знакомиться с тобой или это… ну такое… — Ты у нас тимуровец? — ядовито усмехнулась незнакомка. — Помогаешь пенсионеркам? Исмаил не нашёлся, что ответить, да и не знал он, кто такие тимуровцы. Рамзан заметил, что у него мелко тряслась коленка. — Ну ладно, давай, — она мотнула головой в сторону продавщицы. — Принимаю помощь. Когда Исмаил протянул ей свежекупленную бутылку вишнёвого блейзера, она недоверчиво хмыкнула и хотела уже уходить, как он снова окликнул её: «А ты… ты… это… не замёрзнешь?» — Хочешь погреть, что ли? — она вскинула бровь. — А может, — посмелел Исмаил. — Мальчик, — она вздохнула и слегка пригнулась, упершись ладонями себе в бёдра, будто действительно разговаривала с малышом. — Ты хоть знаешь, сколько мне лет? — А мне всё равно, — дрогнувшим голосом отозвался Исмаил. — Вот так, да? — развеселилась она. — Ну пошли тогда. Кивком попрощавшись с Рамзаном, Исмаил последовал за ней. Продавщица с бородавкой, сам Рамзан и подошедший недавно старик в спортивном костюме так и остались молчаливыми наблюдателями, проводившими парочку взглядом, выражавшим смесь удивления и лёгкой брезгливости. На следующий день Исмаил, совершенно не похожий на себя самого, рассказал ему, что девушка назвалась Ритой, позволила себя проводить и даже, подумать только, накинуть ей на плечи свою куртку, чтобы она совсем не околела. Номер свой давать отказалась, но его — попросила. Хотя Исмаил, пусть и был дураком, но всё же не умственно отсталым, так что прекрасно понимал, что никогда она ему не позвонит. — Рита-Рита, Маргарита… — бубнил себе под нос он, кусая губы и глядя в пустоту. Но она позвонила. И снова внезапно, как гром среди ясного неба, спустя почти месяц, практически ночью. Рыдала в трубку, что-то пыталась рассказать заплетающимся языком, просила то приехать, то не приезжать. Он, не раздумывая, рванул к ней, благо адрес он примерно помнил, а она даже назвала его ещё раз. Жил он в другом конце города — на Парнасе, но его пламенной любви такие мелочи не были преградой. В её квартире так орала музыка, что стены старого дома вибрировали. Рита, вопреки его опасениям, не только впустила его к себе, но даже встретила в подъезде — заплаканная, растрёпанная, пьяная, в одном халате на голое тело. Как будто он мог бы заблудиться в трёх квартирах. Гигантская трёшка, как оказалось, полностью принадлежала ей (вроде как по наследству досталась), и музыку врубила именно она. «Сегодня мой день, — заявила Рита, — я и музыку ставлю. Ясно?» Она любила Пикник, Наутилус Помпилиус, ещё пару каких-то попсовых групп и Аффинаж. Дальше Рамзан не знал. Понял только, что она ему жаловалась на свою жизнь, а потом наутро, закатив истерику, выгнала. И дальнейшего развития событий он не знал: Исмаил не спешил делиться, а Рамзан и не интересовался. Подобные темы он вообще не любил. Тринадцатого ноября они с ним сидели на Парнасе, на лавочке в застеклённой остановке, стенки которой были покрыты сеточками трещин, кислотно-розовыми и жёлтыми листовками с рекламой борделей и неумелым граффити. Район этот был ещё не особо застроен: от метро до некоторых домов — больше часа ходьбы, расстояния между самыми домами тоже огромные, ни одного нормального магазина, по сторонам простирался лес, виднелась вдалеке знаменитая Кольцевая АвтоДорога, ветер был чудовищной силы, так как гулял на практически открытом пространстве… Вся территория района, в общем-то, являлась обезлюженным пустырем, из болотистой почвы которого торчали вразнобой, как редкие гнилые зубы во рту у бомжа, уродливые новостройки. Рамзан тот вечер помнил очень смутно — оба они были пьяны, а Исмаил в придачу раздосадован и обозлён. Все их разговоры остались в памяти бессмысленным потоком слов, который протащили между ушей, как платок фокусника, да и выбросили. — Я его убью нахуй. — Кого? — эхом спросил Рамзан. — Армяна этого сраного. Пусть только попробует не приехать. — Понятно, — сухо отозвался он. Они выпили ещё немного. Как оказалось, на протяжении всего вечера Исмаил названивал неизвестно кому, настойчиво предлагая встретиться и выяснить отношения. Предложения щедро разбавлялись, конечно, угрозами, блядьми и хуями. Названивали и ему. Отговаривать, успокаивать и просить больше не пить смысла не было. Тем более теперь. Да он и сам был пьян. Хотя нет, Рамзан же что-то говорил тогда, пытался как-то ему помешать, они даже поругались… Он сам уже не помнил. Это всё казалось шуткой, одной большой и нелепой шуткой. — А если он не один приедет? — спокойно спросил Рамзан. — Думаешь? — Исмаил даже как-то на секунду растерялся. — Думаю. Это же армяне. — Да мне похуй, пусть хоть весь Ереван привезет. А он и привёз. Когда перед остановкой тормознула вишневая Ауди, в которой было человек шесть-восемь, Рамзан сразу всё понял. Рациональной мысли о том, чтобы свалить подальше от такой подставы, у него не возникло. Его не так воспитывали — в конце концов, он бы потом в зеркале на себя смотреть не мог, не то что в глаза людям. Особенно отцу. Первым вышел крепко сбитый армянин с иконописными чертами лица, в недешевой дубленке и слишком тонких для местной погоды замшевых ботинках. Ну ни дать ни взять, сука, бизнесмен какой заморский. Но этот образ развеялся в первые же секунды, когда он, качнувшись (и этот пьян), направился к Исмаилу с перекошенным лицом. Он был в два раза больше его и значительно шире в плечах. И выглядел значительно старше. — А ну иди сюда, пидораса кусок! — голос у него срывался на какой-то остервенелый визг, будто он резко застегнул штаны и ему защемило ширинкой яйца. Это ему не шло. Однако первый удар нанес Исмаил: с непроницаемым выражением лица он разбил недопитую бутылку «Туборга» об стенку остановки, подскочил к приблизившемуся армянину и скользящим ударом острого края стекла прошёлся по его лицу. Вссь! — на него полетели брызги крови. В тот же миг из машины высыпала «группа поддержки» в семь (всё-таки) рыл, один из членов которой, особенно активный, рванулся к Исмаилу и почти успел нанести ему удар куда-то в область горла, но Рамзан успел пойти на опережение: ткнуть его кулаком в челюсть и пнуть под колено. Он тоже был под градусом и потому свалился, нелепо махнув руками, как в старых немых комедиях. Сзади полетели, как град камней, один за другим удары в голову и спину. Ну да, глупо было ждать, что со спины решит напасть только один из них, а другие молча будут стоять и любоваться. «Только не дать сбить с ног, только не дать сбить с ног, тогда ведь уже всё…» повторял он про себя, как мантру. Но сбивание с ног оказалось вопросом времени, причём недолгого, а дальнейшее назвать дракой было уже нельзя. Скорее монотонным и нудным избиением. Пока они месили его ногами, не давая даже дышать, сквозь грохот сердца в ушах он слышал голоса армянина и Исмаила. — Ты понимаешь, блядь, хуесос, с какой ты тёлкой связался? С чьей, блядь! Тебе жить надоело? Я тебе сказал, блядь, чтоб ты не приближался к ней! — А я тебе скажу, чтоб ты нахуй пошел! С чего это она твоя? Ты знаешь, она вообще сказала, что ты её не удовлетворяешь, блядь, что ты гомик! Что ты пидор! С разбитых губ Рамзана сорвался истерический смешок. Как же это всё дешево. Постановка «Любовь и голуби» в театре им. Петухова в поселке городского типа Мудозвоновского района. Вот уже, кажется, должна появиться на сцене в свете софитов и сама Рита, только не такая красивая, а обрюзгшая, в засаленном халате, да со скалкой в руках, и начать гонять всех действующих лиц, кряхтя и подвизгивая: «Ох, окаянный, ох, кобелина, ну я тебе ужо покажу!»  — Слушай, Лёва, а чё она с малолеткой-то гулять начала? Может, ты реально её не удовлетворяешь? — гортанно хохотнул кто-то из этой славной компании. — Завались нахуй! — заорал в ответ Лев. Ну, а когда они решили, видимо, что с них уже хватит, и собирались уходить, Исмаила это положение дел не устроило. И они вернулись, и даже Рамзана обделить вниманием было не в их планах. — Эй ты, чмошник, блядь… Вставай, блядь… Давай-давай, на колени встань, блядь, — им занялись двое или трое. Их лица расплывались и сливались в что-то неопределённое. Оранжевые огоньки сигарет светлячками парили в воздухе. Не дождавшись, говоривший сам подтянул его вверх, крепко взяв за волосы. — Назовись, блядь. Себя назови, блядь, — он ткнул ему своим смартфоном практически в нос, потом снова отошёл. — Ты тоже чех? — Да на рожу его посмотри, — сказал второй. — Видно же, что чича. Ненавижу, бля, хуже азербаранов. Второй пнул Рамзана в область рёбер. Тот на этот раз почти ничего не почувствовал. Внутри и так горело огнём. — Я кому говорю? Я тебе говорю, назовись. Ты чё, собака, глухая, что ли? — первый тряхнул его за волосы. — Нет, — с трудом проговорил Рамзан, единственным зрячим глазом посмотрев в камеру. — Ну ты посмотри… — они заржали. — У тебя чё, имени нет? — Ты, наверное, соскучился тут? — кривляясь, спросил ещё кто-то. — Валерик, ёбни-ка ему ещё, — второй отошёл ещё на пару шагов. Его лицо в мерцающем свете телефона казалось каким-то синим. — Ахаха, бля… По роже ему ёбни! — Извиняйся, — не успокаивался первый. — За что я должен извиниться? — Рамзан постарался сохранить бесстрастное выражение онемевшего лица. Он не покажет им, насколько ему больно, он им такой радости не доставит. — Извиняйся, блядь! Назовись и скажи: просим прощения у армян, мы, чеченские хуесосы, пидорасы последние, нажрались и затирали всякую хуйню, мы позор всего Кавказа, блядь. Понял? Он снова пнул его мыском ботинка в живот. Через дорогу перешла парочка — отчётливо слышен был цокот женских каблуков и шуршание мужского пальто. — Ты понимаешь плохо? — Можешь бить меня, сколько хочешь, — тихо ответил Рамзан. — Я этого говорить не буду. — Ладно, ставки растут. Теперь скажешь, что твоя мама, не забудь её назвать, проститутка, её русаки оттрахали при зачистке, а твой папаша-пидор ей ноги держал. Рамзан, изловчившись, хлестнул отпрянувшего Валерика по лицу тыльной стороной ладони. Ловко так — снизу вверх. В ответ кто-то сбоку ударил его коленом в лицо. Одеревеневший нос и губы отозвались острой болью. Он словно хлебнул кислоты. Удар повторился. И ещё раз. И ещё. — Л… ладно… я скажу… скажу, договорились… — пытаясь восстановить дыхание после очередного удара, Рамзан выдавил из себя: — Скажу, что пошёл ты нахуй, мудак. Что я презираю тебя. Восемь против двоих… хорошо придумали. Мужчины так не делают. Его голос дребезжал, как у старика, но был ровным и спокойным. Отчаяние не придало ему сил, как обещают в книжках и фильмах. Скорее наоборот, подкосило, уверив теперь в том, что его точно покалечат или убьют. Если уже не покалечили. Ну и зачем? За что? Мимо проехала синяя девятка. Пробежала, смеясь и улюлюкая, и юркнула в арку между домами компания девочек-подростков. Валерик выдохнул ему в лицо облако дыма. Рамзан зажмурился. В глазах и носу защипало. — Да мне брат говорит, — он приблизился к нему почти вплотную, — поехали, надо чеха одного проучить. Это я всегда с радостью. А когда уж лучший друг просит, то тут хоть кровь из глаз, никак нельзя идти в отказ. Кто ж знал, что вы на этот раз оравой не припрётесь? — Тебя убить нахуй, или зубы выбить? — он услышал, как орал Лев. — Отсосать! — отозвался Исмаил. Странно. Он даже не видел их. Ему показалось, что всё внимание теперь приковано к нему. — А пусть скажет, что Аллах пидорас! — они заржали. От них сильно разило коньяком. — А пусть, короче, скажет, что… — А пусть разденется! — Вот видите, — проговорил Валерик прямо в динамик телефона, — они смелые, блядь, только толпой, а когда по одному, то вот такие, блядь, как этот вот. Ну давай, представляйся. Назови себя. Тебе сложно, что ли, ты? Телефон был передан в другие руки, а камера снова направлена на Рамзана. — Да хотя бы из принципиальных соображений я этого делать не буду, — он повёл мёртвыми, безразличными глазами. — Это почему же? — Потому, что вы не люди и даже не свиньи, — так же негромко сказал Рамзан, в уголках его рта вспенилась слюна. — Вашей кровью можно только красить крыши грязной шваброй. — Ну точно чича. Обезьяна чи-чи-чи, — улыбаясь, удовлетворенно протянул Валерик, взял его за щёки, сдавив их пальцами, и смачно плюнул ему в лицо густым комком слизи. — Как же я вас ненавижу, блядь. Грязные, тупые овцеёбы. Я бы таких, как ты, тварей, всех перерезал. Он плюнул снова. — Смотри на меня, блядь! Хули ты рожу свою звериную отворачиваешь?! Смотри на меня, сказал! — и снова. Лицо Рамзана уже блестело от склизких слюней. — Червяк, блядь. Рамзан что было сил вцепился зубами в перепонку между его большим и указательным пальцем, которыми Валерик сжимал его щёки, и резко боднул того, что был сзади, затылком в живот. — Ах ты сука! Пидорас, блядь! Удары посыпались сверху, сзади, справа (или слева? — он уже не разбирал), вколачивая его обратно лицом в лужу. Чей-то ботинок раз за разом впечатывался в почки, обдавая жгучими уколами боли. Он даже не понял, что кричит — или просто открывает рот, как выброшенная на берег рыба, в чёрно-фиолетовом переливчатом мареве. — Ну всё, бля, всё… брось это чмо. Убьёшь ещё. — Отъебись, — отмахнулся от непрошенного совета Валерик, продолжая пинать скорчившегося на земле Рамзана, лицо которого исказилось в странной, как будто насмешливой гримасе. Ниточки слюней свисали с перекошенного рта. В ответ на каждый удар он издавал горлом тихий хрипящий звук, будто его душили. Глаза были закрыты. — Сейчас я этой гнидой займусь. Армен, хули ты не снимаешь? Я спрашиваю, хули ты не снимаешь? Давай, блядь, Сарик, подержи-ка этого пидора. — Брось его, — донёсся откуда-то со стороны тихий, какой-то «пришибленный» голос Льва. — Он ни при чём. — Да выебистый очень, — не успокаивался Валерик. — Брось. Ему всё это время казалось, будто кроме этого крохотного пятачка земли, на котором находился Рамзан и они — сколько их там было… двое, трое? четверо? сколько голосов он всего слышал?.. — ничего на свете не существует. Увы. Лев стоял с прямой до неестественности спиной, будто держит книгу на голове, и полы его дублёнки под свирепыми порывами ветра раздувались, как плащ супергероя. В принципе, в таком облике его можно было бы влепить на обложку какого-нибудь нуарного комикса… — Почему? Я не понимаю, — он был пьян и безумен. Казалось, вот-вот расплачется или чёрт его знает, что ещё. — Ты же недоразумение, малолетка, просто ничто, пустое место. Щека Льва была распорота насквозь, когда он говорил. Сквозь дыру в ней виднелись его зубы и язык. — Значит, ты хуже пустого места. Потому что выбрала она меня, — Исмаил был не то чтобы острым на язык, скорее наоборот. А еще он блефовал. Не выбирала его Рита. Иначе он не приезжал бы регулярно на Парк Победы, чтобы топтаться там возле метро, подолгу смотреть на зеленоватую мраморную статую пловчихи с мощными ногами, ожидая однажды увидеть, как Рита идёт на работу или с работы (он знал, что добиралась она всегда на метро). Не наворачивал бы ночами круги вдоль Ритиного дома, надеясь увидеть хотя бы её тень, мелькнувшую в окне. Он сидел на асфальте и улыбался своими красными зубами. Рамзан понял, что он весь в крови. Лев направлялся к нему: полы дубленки так же развевались, глаза горели, какое-то выражение ненасытного голода было в них. — А знаешь, знаешь, что ещё? — как-то жадно, хищно вскидывая голову и скалясь, будто его распирало изнутри это знание либо желание им поделиться во что бы то ни стало, прокричал Исмаил. Глаза его блестели весело и жутко. — Знаешь, что она мне рассказала тогда? — Что? — сказал Лев без вопросительной интонации. Лицо его на секунду вытянулось и застыло, как маска. — Что она сделала аборт от тебя, — Исмаил продолжал улыбаться. Это было настолько непохоже на него, насколько вообще могло. Рамзан и представить себе не мог, что он может… так. Он почувствовал, как лёгкие прижались к сердцу. Добром это точно не кончится. — Потому что она не хочет от тебя детей. Знаешь, почему? Потому что ты не мужчина. Не успел он договорить последнюю фразу, как со звуком упавшего пыльного мешка подошва башмака Льва впечаталась в его грудь. — ДА ТЫ ЧЕГО?! — вырвался из горла Рамзана колючий истерический вопль. — Да ты ёбнулся, что ли! Он же пьяный, он не понимает, что несёт! Ему показалось, что он услышал тот сипящий звук, который слетел с посиневших губ Исмаила. Тот закашлялся, выгнулся в спине, у него на губах выступили пенящиеся пузыри слюней. И ещё один удар, снова в грудь… — Нет! — его голос, визгливый, с будто звенящими в нем слезами, словно чужой, не принадлежащий ему, звонкими нотками рассыпался по обледеневшему пустырю. — Пожалуйста, не надо! Пожалуйста! Умоляю тебя! Прости! Я извинюсь, извинюсь на видео перед армянами! Только не надо! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО!!! Лев обернулся и уставился как будто сквозь него. У него нервно раздувались ноздри, а глаза, рассечённые ярко-красными изломанными сосудами, бегали туда-сюда, словно невропатолог проверял его на реакцию и размахивал перед ним молоточком из стороны в сторону. Выражение ненасытного голода из них постепенно пропадало. Рамзан молча наблюдал за свидетелями самого страшного унижения в его жизни. Его волнами накрыл озноб, внутренности как будто передавливала мотком проволоки невидимая рука, зубы плясали дробь. И они молчали. И смотрели так, будто им самим не особо нравилось, как выглядело то, что они сделали. Ну вот, снова это пиздяное слово «будто». Он ожидал чего-то совсем ужасного, хотя произошедшее и так было хуже смерти. Но всё кончилось, как это нередко бывает, ничем. Они просто ушли — Лев подорвался с места, словно его пнули, и быстрыми шагами понёсся к машине с разбитой фарой и лобовым стеклом (это Исмаил каким-то образом успел). Товарищи последовали за ним, также не проронив ни слова. Рамзан смотрел им вслед даже тогда, когда их тачка, взвизгнув жжёной резиной шин, исчезла за поворотом. Как был, на коленях. В грязной луже. Посреди пустыря. «Ничем», — мысленно повторил он, вдруг понимая, насколько страшный холод стоял на улице. Ко всему телу будто разом приложились калёным железом, сдирая обмороженную кожу, как кожуру. Опираясь на здоровую руку, которую мучительно саднило от соприкосновения с ледяной коркой, покрывавшей асфальт, он подполз к неподвижно лежащему Исмаилу. Тот открыл глаза и неожиданно без особо труда приподнялся на руках. Ему хватило ума ничего не говорить. Рамзан коротко кивнул ему и отвернулся, чтобы не сталкиваться с ним взглядом. Молча повертел в руке вытащенный из кармана телефон, не подававший признаков жизни — из-под крышки сочилась вода, экран был покрыт звездочками трещин. Перед глазами мелькнуло «Отец (39 пропущенных)», которое обязательно высветилось бы на экране, будь телефон цел. Айфон Исмаила, что удивительно, был в менее плачевном состоянии и, несмотря на разбитый экран, работал исправно. 14 нояб., суббота, 01:34, 1% энергии — хладнокровно сообщал он, пока, издав тихий писк, не погас. Рамзан поднялся на подгибающихся и дрожащих ногах, облепленных мокрыми насквозь джинсами, которые из-за разводов грязи поменяли цвет со светло-серого на бурый. Скользнул взглядом по собственному расплывающемуся отражению в луже, зачерпнул в ноющую ладонь колючего снега, умыл им онемевшее лицо. Расстегнул куртку и, задрав свитер, вытерся его краем. Приличнее он выглядеть, разумеется, не стал. Он оглянулся и обвёл тяжёлым, неповоротливым взглядом окружающее пространство — только мёртвый голый лес, черневший тревожно и угрожающе, как притаившаяся вражеская рать, огромный пустырь и дорога. Чёрные тени резко чеканились в ямах, рытвинах и лужах. Мысли, роившиеся у него в голове, были бессвязными, запутанными и полубредовыми. Он весит под центнер, устало подумал Рамзан. Я ж не смогу нести его до дома. Хотя единственное, чего Рамзан действительно не смог бы — бросить его здесь. Остальное не выходило за пределы его человеческих возможностей. — Идти можешь? — тихо спросил он, задыхаясь от перехватывающего горло холода. — Могу. Он протянул Исмаилу руку, подойдя к нему, как пингвин, переваливаясь и покачиваясь. Тот в свою очередь, поднимаясь, навалился на него так, что чуть не вбил в землю по пояс. — Тогда пошли.