Исмаил

Родители Исмаила оказались совсем не такими, как он мог бы невольно их представлять. Трудно было даже поверить, что этот хипстероподобный мужчина с короткой бородкой, носящий яркие рубашки и джинсы, и ухоженная блондинка, не носящая платка и одетая неброско, но элегантно и со вкусом, — те самые Хатуевы. Не похожи они не то что на людей, державших рабов в землянке — даже на тех, кто способен воспитать такого, как Исмаил, не похожи. И вели себя странно: едва только открылась дверь, как Хатуева-мать, Зубейдат Алхазуровна, бросилась к Хатуеву-сыну с карикатурным ужасом, исказившим хорошенькое лицо и воплем: «Дог са, са хазнаг, хьа х1у хилла? Дели г1о де!» и с той секунды причитала уже без умолку. Отец тоже оказался не по-мужски суетливым и нервным: он даже «03» набрать не мог из-за того, что не попадал пальцами по клавишам телефона. Ну или забыл цифры, кто его знает. Они были похожи больше на цыган, чем на кавказцев. Сквозь оглушающий гомон голосов, ругающих, жалеющих, обращающихся к Богу, переживающих, он, пятясь назад, вернулся на лестничную клетку. Ему было физически тяжело находиться в квартире этого семейства. Теперь можно идти домой. Именно идти: метро уже давно не работает, транспорт не ходит, денег на такси у него нет — да и с какой стати вообще ему на такси разъезжать? Он прямо произнёс про себя эту фразу голосом отца. И куда его пустят в таком виде? Как он добирался домой, Рамзан почти не помнил. Сознание вернулось к нему лишь в момент, когда он ковылял по лестнице к лифту, и тут же покинуло, заставив сползти по стене и сесть на холодные ступеньки. Каждый шаг ощущался так, будто ступал он окровавленной обнажённой костью. Стреляло в спине, отдаваясь в ноги так, что ему приходилось останавливаться и некоторое время переводить дыхание, согнувшись. На первой же ступеньке страшная боль пронизала всё его тело от пяток до самого мозга, заставив упасть на колени и скорчиться, скребя ногтями по высохшему на кафельном полу песку. Всё вокруг: знакомые стены родного подъезда, ступеньки, потолок, почтовые ящики, лифт — всё закружилось и слилось в одно целое с этой жуткой, разрывающей на части болью. Он, извиваясь, как уж на сковороде, и суча ногами, перевернулся на спину и уткнулся в стену лопатками, пытаясь нащупать опору единственной здоровой рукой, скользкой от крови. Грудь его вздымалась с сиплым, сдавленным звуком, в глазах потемнело. Гул, усиливавшийся в ушах каждую секунду, превратился в тонкое подвизгивание. Боль волнами раскатывалась по голове, шла потоками от переносицы, задевая ставшие незрячими глаза. Перед ним распростёрлось небо, мелко завибрировавшее и покрывающееся рябью. Воздух стал неподвижным, и в каждой его невидимой частице с бешеной скоростью раскручивалось чёрное веретено. Чёрное щупальце со свистом рассекло упругий воздух, и дом семьи Рамзана развалился надвое. Одна из частей рухнула вниз, как ледник, сошедший с горы, окна вылетели градом звенящих осколков. Через дыры в них были видны пустые квартиры с ободранными стенами. Людей там не было, нигде вокруг он не увидел ни одной живой души. Было так пустынно, что каждый звук отдавался эхом, многократно превосходящим его по громкости. — Хьа вола кхуз, са ваш! — донёсся до него болезненно знакомый голос. Турпал-Али, его старший брат, которого он почему-то никогда не мог узнать в кудрявом самоуверенном парне с чёрно-белой фотографии, — и он был здесь. — Иди сюда, брат! Оставайся здесь! — он замахал ему рукой и белозубо улыбнулся. — Что же ты встал? Мы родные с тобой, или кто? Рамзан молчал. — Мне здесь плохо, у меня здесь нет глаз, — пожаловался Турпал-Али — и не соврал. Вместо глаз у него действительно были чёрные провалы. Веретёна слизывали с него кусочки, как язычки пламени, осаднённые края кожи сворачивались и темнели, сгнивший язык вывалился через дырку в челюсти, волосы стали сползать вниз вместе с плавящейся кожей. — И у тебя тоже скоро не будет глаз. — Нет, — прошептал Рамзан неслушающимися губами. — Нет, ты не он. — Идём, брат! — продолжал кричать он, хихикая придушенно и гадко. — Идём, брат! Идём, брат! Идём, брат! Словно «брат» он произносил как-то кокетливо, фальшиво, будто издеваясь. Фиолетовое небо напряглось и распухло, пульсируя, земля закачалась, и веретёна, раскручиваясь в воздухе, наматывались нитками на стены домов, налетали на них мерцающим вихрем и разрушали до основания. — Идём, брат! — крик Турпал-Али был громче завываний ветра. — Идём! — вторил ему другой голос, пониже. Он принадлежал дяде Хасану. Тот был ровно таким же, каким Рамзан видел его в последний раз: хмурый, с трехнедельной щетиной, в тренировочных штанах и свитере с высоким воротником. В его иссиня-чёрных волосах уже проступила благородная проседь, но общий моложавый вид не позволял записать его в старики. Он вспомнил огромные распухшие щупальца, протянувшиеся через щели в дверях и стиснувшие горло дяди Хасана. На его лбу появилась точка, которая, постепенно увеличиваясь, превратилась в огромную дыру. Его голова раскололась надвое, как гнилая тыква, мозг, вывалившийся из черепной коробки, плюхнулся на землю. По их телам пошли странные бугры, будто к ним под кожу запустили клубок змей. — Где вы? — зачем-то тихо спросил Рамзан у пустоты. — Что они с вами сделали? Посреди залитой солнцем комнаты на голом полу располагался матрац, на котором было что-то, накрытое простынёй. Рядом лежал зелёный томик Корана. Слышались глухие рыдания, поскуливающие причитания, многоголосый хор надрывающихся женских голосов… Рамзан понял, что знает… конечно, знает, что там увидит. Он приподнял край простыни и провёл рукой по прекрасным кудрям брата, обрамлявшим восковое наощупь белое лицо. Его глаза, похожие на куски желе, были прикрыты, челюсть отвисла так, что виден был потемневший язык в белом налёте. Ветер свистел сквозь дыры в разбитых окнах, сквозняки гуляли по помещению. — Привет, — сказал Рамзан, и, сев на грязный матрац, взял на руки мёртвое тело, закутанное в простынь. Он знал, что труп почти ничего не весил. Никаких чудовищ, всё проще. Когда Турпал-Али получил тяжёлые ранения во время бомбёжки, они сочли, что в больнице, какими бы там сейчас ни были условия, ему будет лучше, чем в подвале, где они тогда ютились, кишащем крысами, вшами и инфекциями. Живым они его больше не видели, забрать удалось только тело, выпотрошенное, как рыба на базаре, с огромным рваным разрезом от горла до паха, и… пустое. Из него были вытащены все внутренние органы. И то пришлось заплатить, чтоб им его отдали. Ни о каких заявлениях в полицию и расследованиях речи не шло: надо быть совсем дураком, чтобы понимать, что люди, которые этим занимаются, имеют за собой «крышу». Если уж его органы нужны были для продажи, то… разве они были бы пригодны для трансплантации, если их вытащили из уже мёртвого тела? — Скажи, пожалуйста… — шептал он, прижимая голову брата к груди. — Пожалуйста, только скажи, что ты не мучился. Что они убили тебя сразу. Пожалуйста, Али, просто скажи мне это… Кожа медленно желтела, потом чернела, слоями сползая и сваливаясь на пол, как луковая шелуха, пока в руках Рамзана не остался голый почерневший скелет. Красивый, весёлый Турпал-Али с живыми малахитово-зелёными глазами. Собиравшийся поступать в университет в Москве. Собиравшийся жениться. Собиравшийся жить до старости и нянчить внуков. Это казалось совершенно неестественным, что человеческий разум может просто взять и исчезнуть, как будто его никогда не было, чтобы то, что думало, страдало, говорило, понимало и запечатлевало в себе всё, что его окружало, могло просто кончиться, уйти в пустоту, в ничто, как разрушенный механизм. Под тяжестью черепа истончившиеся кости шейного отдела позвоночника заскрипели, и он свалился на пол, покатившись по щербатым доскам. — Пошёл, тебе сказано, пидор! — рявкнул один из солдат. Дядя Хасан стерпел и это, хотя видно было, насколько тяжело ему переносить такое обращение. Рамзан и Асет жались к матери, как напуганные птенцы, не понимая, что происходит, но состояние животного ужаса перешло к ним от взрослых, и они беззвучно плакали. В глазах матери тоже стояли слёзы, но она, на пару с дядей, изо всех сил делала вид, что всё в порядке. Хасан старался улыбаться им, говорить что-то ободряющее. Солдаты толкали его, оскорбляли, рылись в его вещах, и в конце концов вывели (точнее, буквально выволокли за дверь силой). В голове Рамзана мир тогда пошатнулся — Хасан был их единственным защитником в мире чужом, непонятном и страшном, каковым для Рамзана он и был с самого рождения, — Грозненский роддом, где Рамзан появился на свет, в ту ночь бомбили. Дядя Хасан, — сильный, волевой, готовый рисковать жизнью для защиты семьи, — таким он и остался в его памяти. Потому что больше Рамзан никогда его не видел. Он догадывался, что с ним случилось — то же самое случалось с десятками и сотнями, если не тысячами мужчин, которые исчезали во время зачисток населённых пунктов, которых уводили из домов, прихватив документами, которых останавливали на улице, которых увозили в неизвестном направлении… Рамзан осознал, что все на самом деле отчетливо помнит, даже лучше, чем вчерашний день. И то, как они с матерью и сестрой ютились в грязном сыром подвале, где сестра подхватила воспаление легких и едва не умерла, пока их не забрал к себе в Петербург отец, и труп соседки с пробитой головой возле подъезда, и оторванную детскую ручку, торчащую между прутьев забора, и солдата без лица с ногами, вывернутыми в разные стороны, валявшегося посреди дороги, и грохот снарядов, и красные всполохи в небе… Его душили беззвучные рыдания, сдавившие грудь, он беспомощно встряхивал головой, как будто в немой мольбе, чтобы кто-то убрал, вытащил это из его головы, избавил от того, что он не может перенести… — Что с тобой, кто тебя так? — из тьмы вынырнуло склонившееся над ним морщинистое лицо пожилой женщины в махровом халате, на который был накинут незастегнутый зимний пуховик. В руке она держала швабру. — Сейчас я скорую вызову… — Не надо, — одними губами ответил Рамзан, мотнув головой. — Ну как же не надо, ты в крови весь! Стонешь на весь подъезд, я аж проснулась, думала, бомжи опять забрались, уже собралась гонять… — Пожалуйста, не надо. Я здесь живу. Я сейчас уйду и больше никого не побеспокою… — Давай я тебе помогу, держись… — Ну не надо! Когда отец открыл дверь, на его лице не дрогнул ни один мускул. Можно было подумать, что ничего и не случилось, а Рамзан каждый день в таком виде приходит домой за полночь. — Вы его в больницу отвезите, пожалуйста, ему ведь совсем плохо! — крикнула, удаляясь, соседка. Один вид его отца — бородатого и в тюбетейке, с выраженными южными чертами и характерным акцентом, — моментально отбил у неё желание с ним беседовать. А ведь запал был. — Спасибо, разберемся, — безразлично пожал плечами отец, закрывая за ней дверь. Из комнаты показался нежный профиль Асет и взволнованное лицо матери. Но прежде чем кто-то из них успел раскрыть рот, отец, не оглядываясь на них, слегка мотнул головой, и они юркнули обратно. — Где ты был? — спокойным, каким-то даже светским тоном спросил отец. Но взгляд его был ледяным. — Я… ну… мы… Отец терпеливо ждал, будто имел в запасе вечность, ни разу не перебил его и ничего не уточнил, будто информацию воспринимал фоном, как бурчание телевизора, пока завтракаешь. Рамзан наврал ему, что на них с другом напали на улице с целью ограбить. Что было близко к правде, но от самого факта лжи отцу его лицо, уши и шея залились краской. — И что ты сделал? — спросил отец безо всякого интереса в голосе. Его взгляд стал ещё холоднее и отчуждённее. — Мы… мы отбились. Всё нормально, — с трудом выговорил Рамзан, нижняя челюсть подпрыгивала, заставляя зубы стучать. — Хорошо, молодец, — отец улыбнулся, как будто издеваясь, и, развернувшись, ушёл к себе, предварительно погасив свет в коридоре. В висках паническими толчками пульсировала одна только мысль: войти ему никто не разрешал. Захлебываясь прерывистым дыханием, он прижал уцелевшую руку к животу и сжал зубы. От боли его снова затошнило, рот наполнился чем-то желчно-прогорклым и при этом железистым, будто он держал за щекой медный пятак. Ему вспомнилась ситуация, приключившаяся с ним довольно давно, в пятом классе, когда он чем-то разозлил отца и, войдя за ним следом в квартиру, столкнулся с таким взглядом, что внутри у него всё похолодело. — Кто тебе разрешил войти? Он не знал, что сказать — от страха у него сводило пальцы на ногах. Извиниться? Просто выйти? Что сделать, чтобы не вызвать ещё большего гнева? — Я задал тебе вопрос: кто разрешил тебе войти? — чеканя каждое слово, спросил отец. В тот день он несколько часов просидел на лестничной клетке и навсегда запомнил, что если отец не произносит разрешения пройти в дом, то ему лучше остаться у порога. Или за ним. Если бы отец узнал каким-то образом правду, то за порогом Рамзан бы и остался, причём навсегда. От одной мысли о том, что это может раскрыться, горло вновь сдавили невидимые стальные пальцы, глаза увлажнились, забила крупная дрожь и всё нутро заполнило таким липким ужасом, что захотелось незамедлительно вспороть себе брюхо и перерезать горло. И выколоть глаза, чтобы никто и никогда больше в них так не смотрел. Через какое-то время отец всё-таки повёз его в больницу, но всё время пути так напряжённо молчал, глядя только на дорогу, что в голову Рамзана уже всерьёз стали закрадываться мысли, что правда отцу известна. Или он просто догадался. Но как? В больнице он пролежал долго: с открытым переломом левой руки, трёх рёбер, трещиной в черепе, разрывом селезёнки, ушибом почек, смещением носовой перегородки и челюстных суставов, не говоря уже про повреждения более мелкие и несерьёзные, типа ссадин и глубоких болезненных синяков. Заплывший глаз стал видеть только через неделю, оставаясь, однако, таким же красным и воспалённым. «Приступы», случавшиеся раньше нечасто, теперь настигали его по несколько раз в день. Пока он был там, он часто задумывался о том, как удивительно в человеке всё взаимосвязано, как ниточки паутинки, и как хрупко — куда ни ткни, что-нибудь сломаешь, порвешь, необратимо повредишь, разрушишь… Даже красный след, остающийся после шлепка по жопе — результат разрыва сосудов. Ничего возбуждающего здесь и близко нет. Его даже от батальных сцен в боевиках стало подташнивать. А ещё он ожидаемо не мог переварить ту ситуацию, и мозг подкидывал истерзанному паникой сознанию совсем уж бредовые варианты развития событий: что Лев и его друзья заявятся к нему домой и всё расскажут, например. Он даже не боялся, что они выложат отснятое в тот вечер — самое страшное-то они как раз не зафиксировали. А память Рамзана зафиксировала навеки, и он не знал, как ему с этим жить. В палате, куда его перевели, когда ему можно уже было ходить, из развлечений был только телевизор с тремя каналами, но без пульта (тот был у медсестры), и окно, выходящее на стену соседнего корпуса, из-за крыши которого виднелись голые верхушки осин, напоминающие по цвету и форме истлевшие кости. Ну или подкалывать местного дурачка Эдика, который часами тусуется возле окна с потерянным видом… Трудно сказать, почему Эдик «дурачок»: он представлял из себя помесь какого-то шукшинского «чудика» и действительно редкостного придурка, у которого непонятно что в голове. Его не так давно перевели из реанимации, где он пробыл довольно долго. Рамзан слышал, что он попал в аварию, и повреждения были столь тяжелы, что его даже вводили в искусственную кому. Особенно сильно его невзлюбил ближайший сосед Рамзана — Лёша. — Вот чё ты пасёшься возле окна? Иди ляг на место, — привычно ворчал Лёша. — Тошно на твою тупую рожу смотреть. Эдик, обычно покорявшийся, на этот раз заупрямился: — Нет, я хочу сойку посмотреть. — Чего? — Нахуй свали оттуда, придурок! Рамзан молча наблюдал за ними. — Посмотрю сойку и уйду, — тупо повторил Эдик. — Ты чё, понимаешь плохо? — Лёха с силой пихнул его в плечо. — Отъебись от него, — тихо сказал Рамзан. — Ты чего? — Лёха опешил. — Я сказал «отъебись от него». Он тебе мешает? — с внезапно вспыхнувшей яростью прошипел Рамзан. — Да, мешает, — с вызовом ответил Лёха. — А мне мешаешь ты. Если ты ещё раз его тронешь — пожалеешь. — Даже так? И что же будет? — Ничего особенного, я просто тебя во сне придушу.