Сумерки богов

Он касается её лица своими тёплыми пальцами, скользит по лбу и щекам. - Катарина! Бог зовёт её по имени и она просыпается. Его длинные кудри цвета золота. Золото его персты, весь он золото: нестерпимо сверкающее. Лик его так светел, что она никак не может заглянуть за это золотое сияние, разглядеть божественные черты. Голос его как расплавленное золото, как удар по золотому гонгу, что зовёт её: - Катарина! Он милостив, он касается её своими золотыми пальцами, согревает её своим теплом. - Катарина, дитя моё, - говорит он и ей хочется рыдать от затопляющей её как солнечные лучи благодати. Она ловит его прикосновения, плача от того, что недостойна быть пред лицом его, ощущать близость его – так он прекрасен и светел, так он добр к ней, недостойной, скромной служительнице. Ему б прийти к гроссмейстеру Ордена, говорить с ним, изъявляя волю свою. Но он говорит с Катариной, ласков с Катариной, на неё проливается свет его и тепло его. - Дитя моё, - голос его растекается мёдом. – Послужи мне, дитя моё. Она живёт для этого – иных обетов она не знала, иных молитв, иной цели. И он долго говорит ей своим золотым голосом – что мир погряз в скверне, что печалят его не только чудовища, порождения тёмного волшебства, но и люди, дети его, что его забыли: дети высокие и дети низкие, в тех и в тех зло. И на кого же опереться ему, как не на лучших своих, послушнейших детей, кормящихся во все дни свои светом его, принимающих силу его, и любовь его, и милость его? Катарина не может молвить ни слова, лёжа, пока золотые пальцы-лучи гладят её лицо, пока мягкий, как сотканный из дневного света, шёлковый голос говорит с ней. Она не может молвить ни слова. Но он знает, несомненно знает, что она готова на всё – ведь для того она годы жила при Ордене, для того познала прикосновение священного меча. Для того, чтобы служить воле его. - Катарина, - голос его прокатывается по ней волной нестерпимого наслаждения, словно тело её вдруг стало без костей, стало как пена морская, которой поутру касаются лучи восходящего солнца. Он касается губами её чела, и губы его так обжигают, словно она горит на судном костре, горит очищающим, выжигающим всё зло пламенем. Он касается её груди – и огонь вливается в её тело, растекаясь до потаённейших его уголков, заставляя безмолвно кричать и биться в экстазе. - Катарина… Она просыпается, полная этим светом и жаром его огня, судорожно хватая воздух пересохшим ртом. За окном её кельи непроглядная декабрьская ночь. Ей не нужно смотреть на витраж Цитадели – потому что он для тех, кто не видел Его. Она же полна Им, полна до краёв. Но Катарина смотрит – и сама в этот миг выглядит словно бы сделанной из кусочков цветного стекла: жёлтые, синие, чёрные, зелёные тени ложатся на её лицо и доспехи, делая частью картины. Частью Его замысла.