Сумерки богов

Гроссмейстер Тостиг стоял, глядя на развернувшуюся перед ним кровавую летопись случившегося. За спиной кого-то рвало. Остальные негромко и разрозненно переговаривались, не решаясь помешать его мыслям. Впрочем, мысль у него была лишь одна. Досада. Столько лет подготовки, синхронного скольжения и тайных переговоров, ревнивого поглядывания друг на друга, чтобы всё пошло прахом теперь. - Лее? За спиной откашлялись, и вперёд тенью скользнул его секретарь. - Их нашли четверть часа тому назад. Значит, пока он и Персефорест праздновали победу, скрепляя её сливовым вином из орденских погребов, здесь творилась бойня. - На их телах следы от фламберга. Убийца кто-то из своих. Ропот за спиной возвысился и стих, словно хор в одной из любимых им трагедий романских драматургов. Ломанные цветные тени гигантского, во славу Господню, витража немного скрадывали впечатление – как покров, наброшенный на труп, но и так картина впечатляла: тёмные как кожица спелых черешен росчерки крови на серых стенах и черешневые же лужи крови, натёкшей из шести тел, распростёртых в разных, но одинаково свидетельствовавших о борьбе и агонии позах. Шесть славных детей Ордена: здоровяк Децимвр, похотливая жирная Одрис, елейный Лукас, праведник Оливер, молчун Филемон, могучий Педер. Он, как то и положено доброму пастырю, знал каждую овечку в стаде Господнем. Только вот одна из них оказалась блудной. Его челюсти сжались. Он предвидел, как встретит эту новость Персефорест и морщился заранее. Но беда не приходит одна. Шлёпая сандалиями по полу, в зал вбежали старшие послушники. Видя смятение послушников, опытный Лее отвёл их в сторону от вытянувших было шеи людей Персефореста, задал вопрос – и его лицо обрело такое же растерянное выражение. - Мой господин, меч святого Ансельма пропал, - выдохнул он в нетерпеливое ухо Тостига. Тостиг размеренно вбивался в стоявшее перед ним тело. Тонкие пальцы Лее то судорожно вцеплялись в решётку, то вдруг бессильно повисали на ней, с искусанных им же губ рвались глухие стоны. Всё, как Тостиг любил. В подземельях Ордена у них был свой укромный уголок. Гроссмейстеру нравилось предаваться плотским утехам именно здесь – вдыхая сырой воздух подземной камеры, видя перед собой податливое тело, чувствуя успокоение. Вот и сейчас – сырой воздух, вид истёртых плит пола, позвонки на шее верного секретаря, проглядывающие из-под прикрывающих её светлых волос, его же руки, сжимавшие решётку, успокаивали мятущийся ум Тостига. Какая-то часть его не находила выхода и бессильно ревела от ярости, другая же – главенствующая, собранная – была, размышляя, настолько спокойна, чтобы не воспринимать отдающееся ему тело как кусок мяса, действовать осторожно – совсем-совсем на грани между удовольствием и болью. Руки Лее, хватавшиеся за решётку, служили гроссмейстеру надёжным ориентиром. Он знал, что захоти причинить боль, Лее безропотно стерпел бы: однажды они уже пробовали. Но тогда вид обожжённой кожи на спине секретаря и любовника настолько потряс Тостига, что он решительно отказался от подобных затей. Не стоит причинять боль тем, кто предан тебе – а в преданности Лее, в каждом жесте которого сквозило обожание, Тостиг был уверен. Он ласково потрепал его по щеке, отпуская. Сам же задумался о том, что стоит пойти на крайние меры. Самые что ни на есть. В Клеменции, которой он и так владел – ведь что значит власть в руках одуревшего от болеутоляющих средств князя? – ему давно стало тесно. Клеменция была лишь первой ступенькой, которую надо перешагнуть, чтобы возвыситься, владеть всей Кенсорией. Но сейчас его заветная мечта висела на волоске. Кровавая бойня случилась не только в стенах Цитадели – те же следы фламберга нашлись на телах пятнадцати горожан. Над Клеменцией повис вой вдов, проклятья мужей и страх. Им пришлось приложить массу усилий, чтобы хоть как-то прекратить панику, грозившую обернуться бунтом – люди и так пришли под стены замка, требуя выдать убийцу. Но угроза не миновала. Тостиг уже знал, кем был – точнее, была – убийца, отступница, предательница, смешавшая идеалы Ордена и его честолюбивые мечты с грязью. Катарина, одна из самых многообещающих воинов Ордена. Катарина, которую он гладил в детстве по голове, на чьём посвящении присутствовал. Катарина, его непорочное дитя, его неблагодарное дитя. Дитя, которое он должен примерно наказать – чтобы остановить волну паники, шепотков, упрочить своё пошатнувшееся положение. Он помнил это дитя, о, он помнил! Самой большой гордостью Цитадели – некрасивого серого здания – был витраж. В южных землях такое не редкость. Но у них он был один, да зато какой! Имя мастера, сотворившего сие чудо, затерялось в веках, но руки его, воистину, благословлены были самим господом Джарлатом. Витраж занимал всю стену. Огромный, из ярко-леденцовых кусочков стекла, изображал он твердь земную и небо, и Господа, и тварей земных и водных, и всякие злаки и растения, и птиц, и прочую живность. И Господь на витраже так похож был ликом на самого Тостига. Ему было тридцать пять тогда и сходство с Господом льстило его самолюбию, подпитывало его надежды. Он приходил в церемониальный зал и размышлял о грядущем величии, видя величие Господне в этом щедром многоцветии. Тостиг чувствовал себя мастером, подгонявшим кусочки цветного стекла так, чтобы на выходе получить поражавшую воображение картину. Картину, которой суждено будет пережить столетия, восхищая потомков. А он, Тостиг, станет её творцом и главным действующим лицом. Не зря же у него и Господа с витража – одно лицо. Господь, хоть и с кротким лицом, и нежной улыбкой на ярких устах, всё же был воином – потому он всегда изображался с мечом. Потому и братья Ордена носят белые одежды – как напоминание о белой ярости солнечных лучей, что несут чистоту и благо, но так же - и смерть. Потому на вооружении у рыцарей Ордена – фламберги: у солнца много лучей и все они служат славе Его и величию Его. В тот день мысли его были прерваны шлёпаньем маленьких босых ступней. Тостиг обернулся, и увидел малышку в длинной рубашонке, видимо, убежавшую от нянек. Ребёнку было годика четыре, и он тёр глазки. Длинная пушистая чёлка и растрёпанная тонкая косичка делали её похожей на цыплёнка. Гроссмейстер улыбнулся. Детей он любил – как заповедовал Господь и ещё потому, что всем этим детям суждено было вырасти и приумножить славу Ордена. Тостиг присел на корточки, протягивая руки, и малышка пошла к нему. Она весила не больше котёнка. Тостиг устроил её на руках поудобнее, поднёс к витражу. - Знаешь ли ты, дитя моё, кто это? – спросил он у ребёнка. - Господь наш милосердный Джарлат, - звонко и немного картавя ответила малышка, и Тостиг удовлетворённо улыбнулся: няньки в приюте работали хорошо. - Ты похож на него, - заявила девочка и потрогала ручонками его волосы. Гроссмейстер рассмеялся, потрепал её по голове и спустил на пол. - Беги, беги. Катарина, топоча голыми ножками, убежала. Теперь же Тостиг задавался вопросом – если бы он знал уже тогда, если бы знал?