Сумерки богов

Тибо не раз проклинал себя за это впоследствии. И оправдывался потом тем, что не мог сопротивляться ей, совсем не мог. А кто бы смог? «Она угрожала», - мысленно говорил он, зная, что это не так. Но тогда самый её вид показался ему угрозой. Словно литая серебряная статуя сидела она на мышастой масти коне на фоне ржаного поля и светлые волосы её были то ли как солома, что остаётся после обмолота колосьев, то ли как солнечные лучи, что ниспосылает Господь Джарлат, рыцарем которого она и была. Она заслонила рукой глаза, чуть наклонилась – длинная, почти белая, коса упала, мотнувшись, вперёд. - Ты, человек, - сказала она мягким грудным голосом, - пойдёшь со мной. Он не смел её ослушаться. И его люди тоже. Ни в тот миг. Ни в те дни, что воспоследовали за ним. Она пощадила его – тогда он подумал, что милостью своей, сугубо лишь ею, ибо с такими, как он, рыцари обычно и сражались: с чудищами в человечьем обличье, с упырями, губившими честной люд. Но с тем заблуждением ему вскоре пришлось расстаться – узколицая, с нежным, как у дев небесных, голосом рыцарша объяснила Тибо: отныне он служит ей и помогает ей очистить род людской от скверны. Тибо, загубивший на своём веку немало людских душ, и помыслить не мог о том, чтоб прекословить ей. «Околдовала» - вот одно слово. Когда-то давно ему довелось увидеть гобелен одного из лордов, на котором были изображены фэйри. Гобелен был порядком выцветшим и траченным молью, но так, именно так, как Катарина, выглядели изображённые на нём другие. Говорили, что Катаринино семейство древнее и ничего предосудительного за ними не водилось, но Тибо знал: брехня. Кто-то из её предков спутался с проклятыми фэйри. Катарина околдовала его, околдовала тогда. Бесполое, сладкоголосое, холодное существо с глазами цвета осеннего неба. Он несколько раз подглядывал за ней, когда она мылась, не увидев, впрочем, ничего для себя нового – ну и что, что слишком худа, сложена она была как и все прочие женщины. «Титьки да пизда», - подумал он в очередной раз, но более ничего додумать не успел, потому как ощутил прикосновение к своей шее острой стали и Катарина сказала ему: - Никогда более этого не делай. Тибо не делал. Ни с ней, ни с какой-либо другой женщиной, ибо взгляд её зимних глаз выстудил из его крови всё плотское желание – а ведь мужиком-то он был ещё совсем не старым. С тех пор он не смог ни подглядывать, ни чего поболее: собственный член уныло лежал в его руке варёной сосиской, не реагируя ни на какие попытки взбодрить его, и никакой радости в жизни Тибо вскоре не осталось, кроме как служить ей, Катарине, женщине, в которой текла холодная кровь фэйри.