Сумерки богов

Ему ли быть здесь, с ними? Еввентий тихонько вздохнул, повернулся боком, чтобы скрыть лицо в тени и к тому же наклонился, делая вид, что очищает подгорелую с одного бока картофелину – излюбленный ужин их предводителя. Говоря по правде, Джарлат менее всего походил на того, кем являлся – главаря разбойничьей банды, в числе которой был теперь и сам Еввентий. Был уже неделю. Благородный сын благородного вельможи из Фирмоса. Еввентий подавил тяжкий вздох, осмотрел свои руки – с грязными ногтями, потрескавшейся кожей. И одежда на нём была одна и та же, и спал он теперь преимущественно на голой земле с подстеленным тонким плащом, который был не его собственным, а ворованным. Он сам был вором теперь. Изгнанником. Преступником, которого ждёт смерть и позор – «Поглядите, это же сын изменника Евстахия, поглядите!». Он явственно представлял себе помост на городской площади и глумящуюся толпу, растянутые в мерзких ухмылках лица. И знакомых, что сначала смотрят на него с изумлением и стыдом, затем отворачиваются, а под конец тоже присоединяются к жадной своре желающих его осмеяния и смерти. И хотя Джарлат и его люди уходили всё дальше от Фирмоса, картинка, рождённая воображением Еввентия, была ярка и жестока и бередила сердце. Юноша понурился, будто уже сейчас в него летели гнилые овощи, камни и хохот, перемешанный с оскорблениями. Тонкие сильные пальцы сжали его плечо, и Еввентий вздрогнул, едва не выронив картофелину. Он и не заметил, как Джарлат подошёл к нему. Его глаза напоминали гранаты, которыми был выложен отцовский пояс – такие же красивые, влекущие, непонятно что скрывающие в своей глубине. Джарлат присел рядом, полы его одежды почти мели землю. Еввентий почувствовал запахи сладкого дыма и мыла – Джарлат неукоснительно блюл чистоту и того же требовал от остальных. Его одежда всегда была бела – как он этого добивался, неведомо. В банде была одна женщина с настороженным и злым взглядом, но она не стирала ни Джарлату, ни кому-либо ещё. - Прежняя жизнь не должна тебя печалить, ведь мы идём к жизни новой, - сказал разбойник и Еввентий вскинул на него испуганный взгляд: умеет ли он читать мысли, как севирские дикари? - Я… мне… Я не печалюсь, - кое-как выговорил он, чувствуя, как неубедительно звучит его голос. Боги, ведь ему надлежало однажды стать преемником отца, если бы отец… Разбойник смотрел так, будто понимал его. А может, мелькнула в голове безумная мысль, и правда понимал – он же видел, как выкинули из окна тело отца, как оттуда же полетела мебель, вспоротые подушки: пух из них осыпал всё вокруг, достиг, разлетаясь по улицам, возвращавшегося из торговых рядов Еввентия. Помнится, он удивился, смахивая его с лица и одежды. А потом его ушей достигли радостные крики. А потом он сам достиг дома – и видел, как сопротивляющегося отца выталкивают из окна, как он хватается за створки окна, а ему режут пальцы ножом, и он разжимает их, и летит вниз, и… «Предатель Евстахий!» - кричат люди на улицах, и тогда Еввентий впервые слышит, что отец желал свергнуть государя Харисимии. И видит тонкое улыбающееся лицо лучшего друга отца, Евпатора, торжествующе взирающего из окна их разорённого дома. Евпатора, который когда-то подбрасывал его, маленького, высоко-высоко. Евпатора, смеявшегося с отцом на веранде за чашей охлаждённого розовым льдом вина и доброй беседой. Евпатора… А Евпатор видит его и что-то быстро говорит тем людям, что выкинули отца. И тогда Еввентий спешно закрывает лицо платком, бросается обратно в переулки, боясь, что кто-то из пирующей над окровавленным телом отца толпы поймает его - Евстахиева сына, сына предателя. Он бежит, слепой от ужаса, горя и недоумения, натыкается на людей и стены, а за ним бегут они. И чьи-то многочисленные руки ловят его, подтягивают к себе, и Еввентий бьётся в этих руках. - Вот он! Поймали! – кричит один из тех, кто полонил его, но тут же крик торжества сменяется всхлипом боли, руки, цепко сжимающие Еввентия, разжимаются, и он готов бежать, но кто-то шепчет ему в ухо, овевая сладким как ваниль дымом: - Не бойся! Его подхватывают с обеих сторон, уводят куда-то, под пёстрое сплетение тканей в торговых рядах, между гигантскими корзинами с рыбой из Молочного моря, мешками специй и горластыми торговцами. И никто не догоняет их, хотя Еввентий дрожит, слыша крики за спиной. И когда останавливаются, первое, что Еввентий видит – серьёзное мужское лицо в обрамлении медовых кудрей и тёмные, как гранаты, внимательные глаза. Глаза, которые и сейчас смотрят на него, и Еввентий не может отвести свой взгляд. - Еввентий, - говорит Джарлат. – Твои мысли разрознены, а сердце познало печаль. Твой дом разрушен, а имя осквернено. Но я дам тебе новую жизнь, как дал им. Он кивает в сторону костра, у которого сидит злая молоденькая женщина – Эсклармонда и ещё четверо мужчин – Клемент, Виттор, Клузий, Сильфий. Время от времени они бросают на них взгляды, и Еввентию стыдно, что они считают его одним из своих, что он теперь бандит, как и они. - Новую жизнь – жизнь разбойника? – вырывается у него горько, прежде, чем он успевает подумать. А потом спохватывается. Не дурак он, чтобы надеяться, что кто-то в Харисимии приветит его. Да, у отца было много друзей как в Фирмосе, так и в других городах. Но теперь, когда он убит и опозорен – откроются ли их двери для Еввентия? Поверят ли они, что Еввентий ничего не знал? Еввентию невыразимо стыдно, но долгими бессонными ночами под звёздным небом он думал и о том, что заговор мог существовать. Отец говорил и не раз, что Харисимия погрязла в беззаконии, а правитель Дамокл озабочен лишь пирами да увеселениями. Говорил, что в народе зреет недовольство, да и вельможи далеко не все рады такому правителю. Не мог ли он решиться на то, чтобы свергнуть его, а Евпатор… Но Джарлат лишь усмехается. Еввентию знаком запах дыма, окутывающий разбойника. Это лима – разновидность тростника, который очень редок и растёт лишь в поймах некоторых рек Сенниса. И если сок других видов тростника целебен, то этот служит лишь обольщению духа и тела. Его стебли нарезают длинными кусками и продают на вес золота – в святилища и курильни, в публичные дома. Поговаривали, что и сам Дамокл курит лиму, и именно она - причина его равнодушия к государственным делам. Но Джарлат не выглядит одурманенным, хотя то, что он говорит, заставляет усомниться в его нормальности. - То лишь временный путь. Тот, что приведёт нас всех к бессмертию. Еввентий даже не пытается скрыть недоверие. - Бессмертие? Джарлат наклоняется к нему, смотрит в упор – Еввентий видит его тёмные расширившиеся зрачки и в этих зрачках себя: с недоверием на лице, закутанным в ворованный плащ. Испуганным. - Ты хочешь стать бессмертным, Еввентий? – спрашивает Джарлат. Ждёт ответа. Но Еввентию нечего ему сказать. - А я хочу, - говорит Джарлат.