Сумерки богов

С Еввентия градом лился пот. Он сидел, стиснув руки, но даже это не могло унять дрожь. Было жарко, но он трясся в ознобе. Он боялся. Наверное, Джарлат и в самом деле не был человеком. Он не боялся предстоящих пыток и смерти. А Еввентий боялся. Не мог представить, как в его тело будут вонзаться раскалённые крючья. Как его будут бить камнями. За что? Да, он поневоле путешествовал с разбойниками. Но… Разве он виноват? Разве он заслужил? Ему хотелось плакать и кричать. Ему всего лишь двадцать. Он так хочет жить. - Не трясись. - Что? – он поднял голову, отёр лицо рукавом. Эсклармонда сидела, прямая как палка. Не боялась, это он видел ясно. Просто ждала. - Не трясись, - повторила она, и взгляд её тёмных глаз окатил его презрением. - Он верил в тебя. Так не подведи его. Они все стояли в толпе, скрытые плащами. Над Кенсорией занимался рассвет – розово-золотой, прекрасный и нежный. Они смотрели на казнь своего бога. Они ушли в ту же ночь, проповедовать именем его. И не увидели, как на месте казни расцвёл душистый миртовый куст. И не узнали, как уверовали жители Модены, как рвал на себе власы Никон, как гневался и испугался правитель Кенсории. Они несли ересь дальше. И никто не мог помешать этому. Клари плакала, сидя у какого-то озера, названия которого она не знала и знать не хотела. Со дня смерти Джарлата прошло полгода. И он стал бессмертным, как того и хотел. И остальные тоже. Кроме неё и труса Еввентия. Хотя… Ей ли обвинять его в трусости, если она и сама собирается… Стать бессмертной, наверное? Мир изменился. Точнее, они изменили его. Безумец, проститутка, купец, землепашцы, чиновничий сынок. Проповедовали во всех землях Кенсории именем Его. Погибали с именем Его на устах. Обретали ли они бессмертие? Возможно. В честь Романа была переименована целая область, потому что тот мученически погиб, когда порождения зла стали причинять разорение жителям. Власть шаталась ощутимо. Ибо зло проникло к ним, пробудилось в тот день, когда вора и наркомана забили до смерти, запытали – а люди клялись, что в тот день погиб праведник. Так рождалась легенда. Творились чудеса. Множилось зло – диковинные твари лезли отовсюду и с превеликим трудом выходило одолевать их. Помогало лишь имя Господне – потому что твари те были наказанием за смерть бога. Новая вера рождалась в муках. Еввентия Эсклармонда никогда не жаловала, обжигала холодным взглядом своих тёмных глаз. Но так уж вышло, что сопровождать её в скитаниях выпало именно ему. Сопровождать и записывать – что поделать, если из всей разбойничьей шайки именно он, сын Евстахия, владел искусством складывать слова в предложения красиво – так, что они трогали сердца, когда они проповедовали. Он писал и сейчас, пока Эсклармонда сидела у воды. И стыдливо отвёл взгляд, когда она сняла с головы покрывало и верхнюю одежду и вошла в воду. А не надо было. Потому что из воды она не вышла. Он остался один. Изнеженный знатный юнец. Трус. Не способный ни на что, кроме как красиво витийствовать. «Он верил в тебя. Так не подведи его». Не подведёт. И, может, сделает более, чем остальные. Кроме Джарлата, разумеется. Он умер тихо, не успев посмотреть на фреску, на которой были изображены и он сам, и его братья по вере, сидящие, как птенцы подле горлицы, подле Господа своего. Он был трусом, наверное, потому и прожил так долго. А возможно, потому что Клеменция располагалась на другом конце географии, и добираться сюда, чтобы искоренять ересь, было себе дороже. А возможно потому, что подол одеяния старенького уже Еввентия целовали, почитая, как святого сподвижника Господа и посланникам Кенсории его не выдали бы ни за что – люди оберегают свои святыни ревностно. Он умер тихо. Но жизнь его была громкой, и слава его приумножилась стократ в созданном им Ордене Господа Джарлата, призванного оборонить людей ото зла.