За секунду до взрыва

ИТАЧИ. СБОРЫ.

Я отталкиваюсь от земли. Весь разом, ещё не открыв глаз. Вскакиваю и тут же запинаюсь за ногу распластавшегося рядом Кисаме. Он ещё не вернулся, глаза закрыты, а я запинаюсь за его проклятую ногу и лечу туда, откуда только что вскочил. Не успеваю сгруппироваться. Впечатываюсь щекой в сосновые иглы, виском — в булыжник. Прокусываю губу. Рот тут же наполняется солёным и липким. Когда я в последний раз так нелепо падал, а земля услужливо подсовывала мне камни под голову? Что за день сегодня! Круг. Саске. Дэй. Саске. Не тронь его! Просто не трогай. Кажется, я уже говорил это. Кому-то другому. … Я стоял тогда в тени раскидистого дуба и, незамеченный, наблюдал за ними. Мы забрали Дэя месяц назад, и Сасори уже успел вцепиться в него своими клешнями. Вот и сейчас. Он лепил своих смешных птичек, взрывал, подпрыгивал, хлопал белыми от глины ладонями по коленкам и смеялся. «Видели, Сасори но Данна, видели, да?» Сасори сидел на земле. Ветер дул в сторону, и я не слышал, что он говорил. Я и Дэя-то плохо слышал. Но видел хорошо. И когда он растянулся у ног своего наставника, закинув руки за голову, я заметил, как тот скользит по его разгоряченному телу своим кукольным взглядом и улыбается… Слишком невыносимо, чтобы смотреть. ... Я старался обходить комнату Сасори стороной. В его живых марионетках было что-то тревожное, что-то, чего я не хотел знать, о чём не хотел думать. Но сейчас мне было всё равно. Я постучал и сразу вошел, не дожидаясь приглашения. Он сидел за столом, вертел в руках почти живую человеческую кисть, и пальцы на ней, зеленоватые в слабом отсвете лампы, шевелились и цеплялись друг за друга. — Какого демона тебе надо, Учиха? — он даже не посмотрел в мою сторону. А я ведь редкий гость в его покоях. — Не тронь его, Сасори, — вот так, без предисловий. Хотя я хотел по-другому. И стоять, и говорить по-другому. — Что ты сказал, мальчик? — невинный взгляд ребёнка. Взмах густыми ресницами. Ещё один. — А как же мне его учить? Без затрещин? Пинков? Поцелуев? — холодная улыбка ползёт по губам. — Не тронь его, — словно все слова разом вылетают из моей головы. — А то — что? — Тронешь, и я найду способ тебя убить. Он улыбается. — А ну-ка, повтори-ка. Давай. Хочется обхватить себя за плечи. Качнуться в сторону. Сделать шаг назад. За дверь. Я не хочу это говорить. Не хочу говорить это Сасори. — Просто не трогай. И я буду у тебя в долгу. Всегда. Он приподнимает бровь и вдруг — смеется. Заходится просто смехом. — Ты? У меня? В долгу? Да ты не в себе что ли, ублюдок? Чтобы я заключил сделку с тобой? С тобой, Учиха? Замолкает внезапно. Сверлит меня взглядом. — Он тебя ненавидит. Ты в курсе? Так что… какие бы грязные мысли не гуляли в твоей раненой голове, ничего у тебя не выйдет. Я сжимаю кулаки. — Да остынь ты! — орёт. — Я не собираюсь! Ты меня видел?! Снова заходится смехом. И снова внезапно замолкает. — Я не собираюсь его трогать. И пока я жив — никто другой не тронет тоже. Слышишь, никто! А чтоб точно, чтобы наверняка — я буду подпитывать его ненависть к тебе. Кормить ее отменными дровами. Так, чтобы она взрослела вместе с ним. Росла вместе с его силой. Как тебе такое предложение? — Сгодится, — говорю. Разворачиваюсь и с грохотом закрываю за собой дверь. С грохотом закрываю и тут же припадаю к ней спиной. Сползти бы на холодный пол, свернуться клубком и не вставать больше. Что я сделал только что? Выменял его неприкосновенность на его ко мне ненависть. Ну и пусть, думаю. Пусть. Саске тоже меня ненавидит. Саске тоже ненавидит. Но это не мешает мне заботиться о нём. *** Кисаме трясет меня за плечи. Переворачивает на спину. Смотрит с любопытством, присвистывает, усмехается садистски: — Здорово тебя приложило, Итачи. Счас бинтиком поделюсь, чё уж. Я сажусь, моргаю, нащупываю сандали. Какой, блять, бинтик, нам надо спешить. — На вот, — суёт мне в руку бинт. — Утрись уже. И вдруг спрашивает: — Заметил, как Дейдара на тебя пялился? Он же тебя как огня боится. В жизни глаз не поднимал. А тут вылупился. Я не шевелюсь. Просто затягиваю сандали на ногах. — Значит, больше не боится, — говорю. — Потом разберусь с ним. После. Поднимаю глаза. С запада прямо на нас надвигается гроза. Иссиня-чёрная туча закрывает полнеба. — Надо спешить, — говорю. — Тебе надо, — лениво потягивается Кисаме. — Это твой братец грохнул Орочимару и разгуливает теперь по округе. Мои все в земле. Я в живых не оставлял. Может, расскажешь всё-таки, почему ты его тогда не придушил? Я не шевелюсь. От Кисаме всего можно ждать. Кроме задушевных разговоров. Что на него нашло? Что происходит сегодня со всеми нами? — А ты расскажи, — продолжает. — Расскажи, Итачи. Мы ведь давно вместе. Я к тебе привык, блять. Не охота мне нового напарника. Так что давай, рассказывай. Мне надо знать, что ты задумал. Прежде чем я встану и пойду с тобой. Мне надо знать. Что за херня! — Можешь не ходить, — ровно стараюсь говорить. Без эмоций. И так расклеенный какой-то в последние дни. После того разговора с Дэем. Вся миссия насмарку. Вскидываю руку. Касаюсь пальцами шеи. Дэй. Вот что я возьму с собой сегодня. Стёршийся уже след твоих губ здесь… — Знаешь, что я думаю, мальчик, — Кисаме меняет тон. Понял, что ничего от меня не добьется. — Я ж насквозь тебя вижу. Знаю, какой ты гений, блять, знаю, что твоя сила — в холодном рассудке, в самообладании, в выдержке. А ещё знаю, что за этой твоей вечно надменной рожей скрывается добренькая такая, тьфу на неё, душа. Потому что ты не про себя, Итачи. Ты про других. Всегда про других. И меня ты тут не обманешь. Так что давай, мальчик, колись. — Хватит, Кисаме, — говорю. — Хватит называть меня мальчиком. И вставай уже, нам пора. — Да, брось, — усмехается. — Ты же видел Дэя. Он там ближе. Холодный пот предательской каплей выступает на моём лбу. Он что, понял? — Как ни крути, ближе. Он доберётся до Саске раньше. Мы не успеем. Да и гроза надвигается. Молния расчерчивает небо. Где-то высоко сталкиваются чёрные облака. Земля вздрагивает от раскатистого сухого грома. — Говорю же, гроза, — улыбается Кисаме. Я встаю, расправляю плечи. Вдыхаю резкий запах озона. Запомнить бы этот миг… Кисаме поднимается следом. Кладёт руку мне на плечо. — Как думаешь, Итачи, кто из них упадёт первым? Думать об этом не хочу. Не хочу, блять. Не буду. Поворачиваюсь. Смотрю на него в упор. — Никто, — говорю. — Никто не упадёт. Они просто убьют друг друга. Кивает. Кивает и железной хваткой сжимает моё плечо: — И о ком ты тогда заплачешь? О ком ты заплачешь, Итачи?