За секунду до взрыва

ДЕЙДАРА. ПЕРВАЯ КРОВЬ

Я атаковал его сверху. Прямо с крыла моей белоснежной птички. Знал, что эта атака не причинит ему вреда, но не выходить же мне было из-за дерева, как Тоби. Мне хотелось появиться эффектно. Художник я, к демону, или тупой подрывник? Когда я спрыгнул на землю, дым уже рассеялся и я наконец увидел его. Он стоял расслабленный и собранный одновременно, ниже Итачи ростом, кожа темнее, ни намёка на острую, гибкую худобу старшего брата, даже плечи казались шире. Он стоял, расставив ноги, завернувшись в серый, почти до земли плащ и исподлобья смотрел на меня. Солнце, очертя голову, бросалось в бездонную глубину его глаз и тонуло в них без остатка, ночное беззвёздное небо плескалось на его лице, глухое от темноты. Небо Итачи. Я вдруг понял Орочимару. Вспомнил, как он сходил с ума, как ходил за Итачи по пятам, как каждый миг, каждую секунду норовил коснуться его своими длинными скользкими пальцами. Ему было плевать, как смотрят на это другие, что они говорят у него за спиной, о чём думают. Он был одержим Итачи. Так одержим, что тогда, в сумраке коридора, был готов на всё. … Я наткнулся на них случайно. Просто шёл к своему данне, задумался и свернул не туда. Свернул не туда и замер на месте. В трёх метрах от них. Итачи стоял, прислонившись спиной к стене. Напряжённый, натянутый как струна, и кажется, даже не дышал. Орочимару упирался в стену руками — левой рядом с левым его виском, правой — с правым. Склонялся над ним так низко, что длинные волосы падали ему плечи, тонкие чёрные пряди стекали за ворот его плаща. Он словно впечатывал Итачи в камень и известняк, не касался ещё, но хотел. Я сразу почувствовал, как он его хотел. По сведённой судорогой спине, по осязаемому почти звону в позвоночнике, по капельке слюны застывшей в левом уголке рта. Я бы заорал в тот момент, если бы не подавился собственным криком. Если бы не услышал голос Итачи. — Иди к демону, Орочимару, — тихо сказал он. И одним движением отстранился от стены. Всем телом подался вперёд. И также, одним движением, Орочимару отшатнулся в сырую тьму коридора. А утром ушел из Акацуки. Сам. И даже Лидер тогда вздохнул с облегчением. Даже Лидер. Но не я. Я продолжал о нём думать. Представлял, как по ночам он ложится в свою ледяную постель, вытягивает белые ноги, складывает на груди руки и наяву грезит. Грезит о том, что сделает с Итачи, когда до него доберётся. Я боялся этих его грёз. Боялся, что там, внутри его скользкого белого тела, они чем-то похожи на мои. Так же сдобрены ненавистью, так же болезненны, так же неправильны. Поэтому, когда Лидер сказал однажды, что живой Орочимару — угроза Акацуки, я вызвался его убить. И даже верил, что убью. Но он, конечно, оказался сильнее. А потом пригрел в своём змеином гнезде этого чокнутого мальчишку. Мальчишку, который лишил его мечты о бессмертии. Сколько ему лет? 15? 16? Столько же, сколько было мне, когда я не смог... Он смотрит на меня исподлобья. — Эй, — говорит. — Ты. На тебе плащ Акацуки, значит, ты знаешь моего брата. Где Итачи? За моей спиной хохочет Тоби: — Сэмпай, вы только посмотрите, сэмпай! Ребёнок умеет говорить! Этот малыш разговаривает! Он словно не слышит Тоби, он смотрит только на меня. — Скажи, где Итачи. И я отпущу вас. Я отпущу вас... Его слова эхом отдаются у меня в висках. С чего этот маленький засранец взял, что сильнее меня? Он же путает, путает собственную силу с силой, доставшейся ему по наследству, и с обманом отнятой у Орочимару. Да пошёл ты, думаю. — Не знаю, — говорю. — Я его больше месяца не видел. Машет рукой. Словно муху от лица отгоняет. — Уйди тогда. Уйди с дороги. Смеюсь. Качаю головой. — Ну уж нет, засранец, — говорю. — Никуда я отсюда не уйду. И ты не уйдёшь никуда. Умрёшь под этими соснами. Он бросается на меня. Слишком быстро, чтобы я понял. Бьёт головой в грудь, и меня отбрасывает в сторону, разворачивает в воздухе. Не успеваю сгруппироваться. Впечатываюсь щекой в сосновые иглы, виском — в булыжник. Прокусываю губу. Рот тут же наполняется солёным и липким. — Как глупо… — слышу его голос. — Как глупо… Злость, чистая, как до блеска отмытое стекло, подкидывает меня вверх. Вскакиваю на ноги. Чувствую, как нагрелась глина в моих сумках, запускаю в них руки, точными движениями леплю своих крошек, маленьких живых убийц Си-1. Швыряю ему в лицо. Вижу, как легко и быстро они разбегаются по всему его телу, слипаются друг с другом, почти скрывают его от меня. — Взрыв, — говорю. И смеюсь. Тоби хлопает в ладоши. — Прощай, малыш! — кричит. — Спокойной ночи! Всматриваюсь в густую пелену сизого дыма. Неужели всё? Так быстро? И в этот момент он врезается в меня откуда-то сбоку. Мелкий засранец умеет создавать теневых клонов. Мой взрыв и краем его не задел. — Мне это надоело! — кричит. — Уйди, блять, с дороги! Я уворачиваюсь от нового удара, леплю и бросаю перед собой хрупкого ещё, белоснежного дракона, слежу за тем, как быстро он набирает вес и объём, обретает форму, расправляет крылья. Двоечка моя, любимое моё творение. Прыгаю ему на спину, упираюсь ногами, взмываю в небо. — Я с тобой еще не закончил! — ору. Азарт горячей волной сотрясает тело. Всё, как я люблю. Сейчас всё, как я люблю. На земле верный мне Тоби, быстрый как молния, раскидывает мины, закольцовывает его — сильнее, плотнее, жёстче. Я почти верю, что смогу. Смогу победить. Снижаюсь, кружу над ним. — Один шаг, — ору, — один шаг, и ты взлетишь на воздух! В этот миг что-то тонкое, стремительно-острое бьёт меня по рукам, вспарывает кожу выше локтей, пробивает плечи, шею, затылок. Под корень обрубает крыло моего дракона. И я уже не могу, не могу удержать равновесие. Вниз. Вниз на свои же мины. Видел бы меня мой данна. Вряд ли бы гордился учеником. Земля встречает меня болью, грохотом, жаром. Отпинывает, как щенка. Я едва успеваю слепить новую птичку, едва успеваю вцепиться в её крыло. И удивляюсь, удивляюсь, что всё ещё жив. Всё ещё жив. Упираюсь локтями в глиняные перья. Встаю на колени. — Тоби, — кричу, — уходи оттуда! Тоби, уходи! Он понял. Пронёсся сквозь клубы дыма, скрылся за стволами сосен. Хорошо, думаю, хорошо, пусть выживет. А сам ищу его, ищу Саске. И разом напарываюсь на горячий красный свет его глаз. Я смотрю в шаринган. Прямо в шаринган. Я смотрю в шаринган и захлёбываюсь смехом. — Хочешь испытать на мне своё сраное гендзюцу? — ору. — Давай! Руки сами собой начинают лепить. А я смотрю в его глаза и смеюсь. Засранец ничего обо мне не знает. Он не в курсе, что с самого первого дня в Акацуки я только и делал, что учился противостоять шарингану. Противостоять Итачи. Чтобы никогда, никогда больше не попасть во власть его глаз. Мне хватило одного раза. Того, когда они пришли за мной.