За секунду до взрыва

ДЕЙДАРА. ОБРАТНЫЙ ОТСЧЁТ

… Я сидел на полу в тёплых лучах предзакатного солнца, среди уходящих под своды зала колонн. Я сидел на полу и лепил. Так увлекся, что не услышал, как они вошли. Их было трое. В центре сгорбленный странный старик, то ли на корточках, то ли на четвереньках. Слева — синекожий громила, широкая острозубая улыбка на исчерченном шрамами лице. А справа… справа стоял он. Высокий, в чёрном с красными облаками плаще. Они все были в таких плащах, но только его худое гибкое тело ткань обнимала с живой, ощутимой почти нежностью. Он стоял расслабленный и собранный одновременно, стоял и смотрел на меня чёрными как ночь глазами. Глухое беззвёздное небо лилось с его бледного лица, с ровных, словно высеченных из мрамора скул, с твёрдого подбородка, с плотно сжатых губ, нижняя чуть припухла посредине. Он стоял рядом с ними и в то же время отдельно от них — слишком юный в их странной компании, слишком правильный, слишком красивый. Немыслимый в нашем истерзанном мире, настолько немыслимый, что мне захотелось встать и пойти за ним. Куда угодно, хоть на край света, лишь бы смотреть в чёрное небо его глаз. — Эй, мальчик! — хрипло окликнул меня старик. Я обернулся нетерпеливо. — Мы из Акацуки. Слышал про нас? Акацуки? Тайная группировка самых отвязных садистов и убийц? Охотники за джинчурики? Психи без головы? Почему он с ними? — Моё имя Сасори, — не унимался старик. — Мастер Сасори. И мне нужен новый напарник. Новый напарник и ученик. — Он вдруг хихикнул с неожиданным от него озорством и подмигнул. — Прежнего я недавно послал на хер. Так что давай, пойдёшь с нами. — Ещё чего, — я легко вскочил на ноги, занял боевую стойку, сжал в руке комок тёплой глины. — Плевать я на вас хотел, — говорю. Старик оценил. — А ты хорош! Правда, хорош. Жаль, что умрешь молодым. Такие здесь не выживают. — Точно, — поддакнул синекожий. — Не выживают. Так стоит ли тратить время? — Тише, Кисаме, он нужен Лидеру, — а это уже он, это уже его голос. Я вздрагиваю. Бросаю на него жадный взгляд. Что он скажет ещё? Что он ещё скажет? И вдруг понимаю, что хочу ему рассказать. Ему, а не этим двоим. — Я художник! — слова сами срываются с языка. — Я леплю из глины птиц… и зверей… Сжимаю ладонь, разжимаю, протягиваю ему, показываю, как маленькая белая птичка шевелит крыльями в моих пальцах. — Мои творения оживают. Всё, что я слеплю, становится живым. Видишь, эти чёткие ровные линии? — спрашиваю. — Это всего лишь глина. Секунду назад была глина. Но и это ещё не всё. Когда они оживают, я могу их взорвать. Люди нанимают меня ради этого. Ради взрывов. Моё искусство, — говорю, — это взрыв. Он передёргивает плечами. Так, словно, я сказал полную чушь. — Хватит, — говорит, — мы спешим. Потом закончишь. Горький комок встаёт у меня в горле. Он что, ничего не понял? — Иди к демону, — говорю. — Я остаюсь здесь. Старик, что назвался Сасори, снова хихикает. — Давай, — говорит, — Учиха. Делай уже своё дело. Учиха? Тревожная мысль касается меня холодным крылом. Какое-то давнее воспоминание, чьи-то слова про древний могущественный клан, вырезанный за одну ночь. Руками одного из младших… Одного из младших… Я смотрю в его чёрные глаза и вижу, как они зажигаются горячим красным светом. И я уже не могу ни зажмуриться, ни отвернуться, я могу только смотреть, смотреть и чувствовать, как мои руки, ноги, всё моё тело сковывает крепкой тугой цепью, цепью из моей собственной глины, и каждое звено её — взрыв. Что это? Что со мной происходит? — Стой! — где-то далеко, в другой, недоступной мне реальности кричит Сасори. — Стой, тебе говорят! Он же взорвёт себя! Перестань! Обжигающая боль железными прутьями пробивает спину, ломает позвоночник, выворачивает плечи из суставов. Длится и длится. Так долго, что я сам становлюсь ею. Сам становлюсь болью. Сквозь плотный густой гул в ушах до меня с трудом доносится его голос. Сначала я даже не понимаю слов. — Это гендзюцу, Дейдара. Моё истинное искусство. Стоит мне захотеть, и ты собственными руками, прямо тут, оборвешь свою дурацкую жизнь. Но мне она не нужна. Мне надо, чтобы ты пошёл с нами. Сам. Чтобы мне не пришлось тащить тебя, как собаку, на этой цепи. Что-то с силой сжимает мне горло. Воздух толчками выходит из лёгких, я пытаюсь вдохнуть и не могу. В висках мертвой бабочкой колотится одна-единственная мысль: я пойду, пойду, куда ты скажешь, только отпусти. И всё прекращается. Всё прекращается мгновенно, так же, как и началось. Меня ничего не держит. Глина сухими комьями осыпается на пол. Я теряю последние силы, всхлипываю и падаю на колени. Прямо к его ногам. Просто не могу больше стоять. … Сейчас всё не так. Хотя я тоже стою на коленях. Стою на коленях, выравниваю птичку, и пока Саске пытается создать для меня иллюзию, камнем падаю вниз. Подминаю его под себя, обхватываю ногами, до хруста выворачиваю локти. Слышу его пронзительный крик, зубами впиваюсь в плечо. Кровь солёной волной заливает мне рот. Его кровь. Вот что я сделал бы с тобой, Итачи, вот что я сделал бы, если бы так отчаянно, так безнадёжно тебя не любил. Я хочу убить его так, без техник, одним телом. С напором вдавливаю колено в живот, выдыхаю и не успеваю вдохнуть — мощный удар в грудь подбрасывает меня вверх. Ещё один. И ещё. Я слышу треск своих рёбер, врезаюсь спиной в шершавый ствол сосны, медленно сползаю на землю. Сплёвываю кровь. Воздух обжигает лёгкие. Пытаюсь выпрямиться, понять, где сейчас этот маленький засранец, и вижу, как он падает в пяти шагах от меня. Распластывается всем телом. Пробует опереться локтями, но они разъезжаются в стороны. С силой отрывает от земли голову. С каждым выдохом — хрип. Я понимаю, что у него тоже больше нет сил. Прижимаюсь щекой к тёплой сосновой коре, вдыхаю запах смолы, солнца, жаркого лета… Сколько у меня времени? Сколько ему нужно, чтобы восстановиться? Успею ли я сделать то, что хочу? — Где, — слышу его хрип, — где Итачи? — Хотел бы я знать, — говорю. — Хотел бы я знать. Без Итачи я не справлюсь. И тут я вспоминаю, как тогда, на кухне, перед самым его уходом, он сказал мне… Нет, просто повторил слова моего данны. Но повторил же. Я его за язык не тянул. Ты всё можешь, Дэй! Ты всё можешь. Так и есть. Так и есть, Итачи. Я всё могу. Художник я, к демону, или тупой подрывник? Вдыхаю и на выдохе закрываю глаза.