За секунду до взрыва

ИТАЧИ. ЛЕС

Мы уходим от грозы. За спиной, на востоке, земля всё ещё сотрясается от грохота, молнии заходятся в безумном танце, дождь хлещет жёсткими струями по мягкой податливой земле. Мы уходим от грозы так быстро, что я начинаю верить: мы ещё можем успеть. Ещё можем. Проносимся над озером, почти не касаясь холодной, отливающей серебром воды, врезаемся в густые кроны дубов, отталкиваемся от сплетённых ветвей. Спрыгиваем на землю. Лес не даст нам двигаться с той же скоростью. Лес нас придержит, но и миновать его нельзя. Я всматриваюсь в узкую прогалину между деревьями — если идти по ней, будет быстрее. Делаю шаг вперёд. — Стой! — Кисаме хватает меня за плечо. — Слушай! Я замираю. Сдерживаю дыхание и слышу тихие голоса. Где-то совсем рядом, но не так близко, чтобы разобрать слова. У кого хватило ума забрести в эти дебри? Вслушиваюсь, пытаюсь понять, сколько их. И вдруг узнаю. Узнаю один из голосов. Когда-то давно я находил в нём силу и утешение. Когда-то давно... а он до сих пор звучит так же чисто. — Коноха, — шёпотом говорю я Кисаме. — Этот лес кишит шиноби Конохи. Я только что слышал голос Какаши. Кисаме ухмыляется. — Что будем делать? Сведём счёты? Тебе ведь есть за что? — Нет, — тем же шёпотом отзываюсь я. — Обойдём. У нас нет на это времени. Он кивает. — Значит, пойдём осторожно. Как тени. Отступает в сторону. — Если бы я не знал тебя, — шепчет, — подумал бы, что ты струсил. Я усмехаюсь. Так и есть. Так и есть, Кисаме. Больше всего на свете я боюсь столкнуться с кем-то из них. Я слишком живой для этого. Слишком живой, и ничего не могу с собой поделать. Я просто услышал голос Какаши... Услышал голос и тут же вспомнил, как когда-то цеплялся за его крепкое плечо. Мы были вдвоём, шёл липкий осенний дождь, он тащил меня через такой же неприступный лес. Я не хотел об этом думать. С тех пор как чуть не убил его однажды — не хотел. Интересно, каким он стал? Хотя… Разве мог он измениться, оставаясь в Конохе? Такой же ясный, безупречный, уверенный в том, что всё, что он делает, — правильно. Всё, что он делает, — правильно. Горькая слюна заполняет рот. Почему? Почему, пока я спал бок о бок с фанатиками и убийцами, ел с ними из одной миски, дрался плечом к плечу, он носил на руках моего брата? Учил его держать кунай, вёл в первую миссию, улыбался ему из-под маски? Почему он? ...Сухая ветка с треском ломается под ногой. Кисаме встряхивает меня за плечи. Отрывает от земли. Ударом припечатывает к дереву. — Прекрати, Итачи, — шепчет мне в лицо. — Я не знаю, о чём ты думаешь, но твои мысли мне не нравятся. Они бьют меня по голове. Я слишком хорошо тебя чувствую. И если ты сейчас же не прекратишь, я уложу тебя спать. Прямо под этой сосной. Я киваю. — Всё. Всё, Кисаме, я понял. Он отпускает. Толкает меня перед собой. Идёт сзади. Что на меня нашло? Обида? Откуда она? Разве я не сам принял то решение? Разве не ради Какаши? Не ради Конохи? Не ради Саске? Дэй думает, что я хочу умереть от руки брата. Хочу, чтобы он убил меня и освободил от вины, которую я ношу на плечах. Дэй ничего обо мне не знает. Я хочу выжить. И не умру, пока не увижу, что Саске готов занять моё место. Только тогда я отдам ему то, что должен, и закрою глаза. Вряд ли это будет сегодня. Холодная улыбка стынет на моих губах. Разве я жалею о той ночи в залитом кровью доме? Нет. Я знаю, что повторил бы её снова. От начала и до конца. Мне не привыкать. Я много чего сделал. Такого, что Какаши даже в кошмарах не снилось, если ему вообще снятся кошмары. … Как в тот раз, когда Дэй упал передо мной на колени. В тот раз, когда мы за ним пришли. Он смотрел мне в глаза и протягивал раскрытую ладонь. В пальцах шевелила белыми крыльями маленькая птичка. Странный жест. Как будто кто-то живой коснулся моего сердца. А потом сжал. Так сжал, что брызнула кровь и на секунду потемнело в глазах. Я вспомнил, как Саске обхватывал меня за шею, когда я нёс его домой. Как я боялся за него. Как вгрызался зубами в его право на жизнь. Как спасал, чтобы потерять. И как потерял. Ни к чему такому я не был готов снова. Ничего такого не хотел. И поэтому, когда Сасори сказал: «Делай своё дело, Учиха», вцепился в мальчишку с отчаянной жестокостью. Думал, лучше убью его прямо там. Представлял, как острые раскаленные прутья врезаются ему в спину, с напором раздвигают позвонки, крошат их в труху, разносят в пыль рёбра. Выворачивал его плечи так, чтобы они вылетели из суставов, невидимой рукой сжимал горло, чувствуя, как он слабеет с каждым выдохом. Контроль? Я и не думал себя контролировать. Я хотел его уничтожить. Вместе с его доверчивой улыбкой и распахнутыми голубыми глазами. Я бы точно его убил, если бы Сасори не понял, что ещё секунда и он лишится ученика. Если бы Сасори меня не остановил. Когда я его отпустил, он упал передо мной на колени. Просто не мог больше стоять. Плечи дрожали. Волосы мокрыми прядями падали на лицо. — Эй, — я наклонился к нему, — всё кончилось. Всё хорошо. Он всхлипнул. Как всхлипывают дети, когда остаются совсем одни и уже не могут плакать. Ему было не больше пятнадцати. А я сделал с ним то, после чего редкие шиноби не сходят с ума. Я тронул его за плечо. — Если не сможешь идти… — Съебись, — прошептал он еле слышно. Почти беззвучно. И снова всхлипнул. Тогда мне стало страшно. Тогда я понял, что он меня сломал. Сасори, вернувший себе привычный мальчишеский облик, оттолкнул меня в сторону и легко опустился рядом с ним на колени. Обнял. Притянул к себе. — Если он ещё раз попробует, ему не жить. Я прослежу. Прослежу за этим. Дэй не ответил, просто ткнулся лбом ему в плечо. Я знал, что в тот день родилась его ненависть. Но когда он коснулся губами моей шеи, тогда, перед самым моим уходом, я понял, какой она была. Понял, что он за ней прятал. Зачем я его остановил? Я же мог прямо там сделать с ним всё, что хотел. Так хотел, что от одной мысли об этом сводило скулы. Зачем мне понадобилось, чтобы он смотрел? Всё будет не так, Дэй. Всё будет не так. Дай только найти тебя, дай только тебя спасти. ...Эхо далекого взрыва сотрясает землю. На секунду она уходит из-под ног. Меня бросает вперёд, в колючие заросли шиповника, в цепкие сосновые лапы. Я забываю о Кисаме, забываю о шиноби Конохи, я несусь напролом сквозь густые кусты, несусь напролом, пока чьи-то руки не подхватывают меня сзади. Не смыкаются на моей груди. В воздухе пахнет дымом. Кисаме всем весом прижимает меня к земле. — Тише, Итачи, — слышу я его голос. — Тише. — Пусти, — шепчу. — Мне надо быть там. — Нет, — говорит. — Я не дам тебе сдохнуть, напоровшись на одну из его бомб. — И сжимает мне горло. Воздух толчками выходит из лёгких. Я пытаюсь вдохнуть, и не могу. В висках мёртвой бабочкой колотится одна-единственная мысль: мы опоздали, мы всё-таки опоздали. Я закрываю глаза.