За секунду до взрыва

ИТАЧИ. УБЕЖИЩЕ

До убежища мы добрались уже сумерках. Под подошвой сандалей хрустнули рассыпанные у входа мелкие камешки. Внутри никого не было. Хорошо. Меньше всего на свете мне хотелось сейчас видеть чьи-то лица, разговаривать, рассказывать, объяснять. Всё, чего я хотел, — оказаться в его комнате. И остаться там. — Я буду на кухне. Заварю какую-нибудь траву Хидана. — Кисаме слегка похлопал меня по плечу. — Выпьем яда, Итачи. Я кивнул. Проводил его взглядом и свернул к комнате Дэя. Толкнул дверь. Она легко подалась под рукой. Мне даже не пришлось её взламывать. Он оставил её открытой. Оставил открытой для меня. Осторожно переступил порог. Я знал здесь всё. Каждую полку, каждый закуток, каждый угол. Знал, где лежат его вещи, где он хранит свою глину, куда бросает плащ и сандали. Бросал. Бросал плащ и сандали. Я подошёл к столу, зажёг лампу. И сразу увидел свою глиняную копию. Последнюю, которую он не взорвал. Тоже для меня. Чтобы я понял — перед тем, как уйти, он смотрел на неё, думал обо мне. Я же знал, что он меня лепит. Лепит и взрывает. Мне казалось, так он отыгрывает свою ненависть, мечтает, как однажды разнесёт меня на куски по-настоящему. Я ничего про него не понимал. Нет. Я не хотел. Не хотел ничего понимать. Так было проще. Проще было колко шутить над ним, язвить, хлестать его своим напускным презрением. Я только этим и занимался, пока Сасори был жив. Где бы мы ни столкнулись — за общим ли столом, в тёмном ли коридоре, в кругу, — я только и делал, что отвешивал ему невидимые пощёчины. Одну за другой. Видел, как он сжимался под моим пристальным взглядом и всегда смотрел на него в открытую. Знал, что это выводит его из себя. И хотел, чтобы выводило. Откуда ему было знать, что каждую их с Сасори миссию я в деталях обговаривал с Пейном? Спорил с ним с пеной у рта, когда чувствовал опасность, требовал отправить кого-то другого. Так спорил, что однажды Пейн схватил меня за плечи, швырнул в стену и костяшками пальцев в кровь расхерачил губы. Одним ударом. «Ты стал забывать, кто я, Итачи, — склонился надо мной, раскрытой ладонью провёл по губам, пальцы окрасились красным. — Ты перестал меня бояться». Он был прав. Когда я говорил с ним о Дэе, я забывал, кто он. И кто я. После того раза, он стал чаще напоминать об этом. Но в итоге всё равно со мной соглашался. Всё равно соглашался. И потому все их миссии проходили гладко. Так гладко, что даже Хидан захлёбывался от зависти. Я ошибся только один раз. Когда Пейн отправил их в Деревню Песка. Меня тогда не было в убежище. Мы с Кисаме мокли под дождём в сотнях километров от дома. И я не вспомнил, что казекаге деревни связан с Наруто, не учёл, что Коноха попробует его отбить. С той миссии Дэй вернулся без Сасори. И без рук. Помню, как он метался на залитых кровью простынях, когда Какузу резал, шил, снова резал и протыкал иглой его кожу. Как Какузу орал на меня: «Бинт, Итачи! Воды! Убери этот ёбаный нож!». Я делал всё, что он говорил. Помню, как он закончил. Придирчиво осмотрел распластанные поверх простыней руки. Усмехнулся: «Искусством тут и не пахнет. Но лепить и взрывать он будет ещё лучше». Вытер пот со лба и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты. Дэй затих. Я присел на край кровати. Осторожно коснулся его бескровной щеки. «Домой, — прошептал он вдруг. — Можно мне домой?» Я перестал дышать. Сердце сорвалось и рухнуло куда-то под ноги. Его бред был и моим бредом. Его «можно?» — и моим тоже. Он быстро приходил в себя, и я перестал к нему заглядывать. Не хотел, чтобы, очнувшись, он увидел моё лицо. Потом была новая миссия. Когда я вернулся, он был с Тоби. И я не стал обсуждать это с Пейном. В конце концов вряд ли это решение принял Лидер. К тому же я верил, что с Тоби безопаснее, чем с кем-либо другим. Как? Как я мог в это верить? … Слепая ярость снова захлестнула меня. Ребром ладони, с размаху, я врезал по шее своей глиняной копии. Она грохнулась на пол, раскололась на куски. Я придавил их подошвой. Плакал и с упоением топтал. Крошил. Впечатывал в холодный пол. Меня скручивало пополам. Я не мог прекратить. Не мог остановиться. А потом без сил рухнул на его кровать. Приник щекой к его жёсткой подушке, набитой сухим тростником. Отчаянный, отчаянный мой мальчик… Как я мог, глядя так пристально, совсем не видеть тебя? Почему никогда, никогда, блять, не говорил с тобой нормальным человеческим языком? Какого хуя до последнего играл в конченную мразь? И как, как ты всё это выдерживал? И продолжал, продолжал меня любить? Я притянул колени к подбородку, обхватил их руками. Вцепился зубами в грязную ткань штанов, рванул на себя. Дверь скрипнула и приоткрылась. — Итачи, — тихо позвал Кисаме. — Ты здесь? Я замер. Пусть думает, что сплю. Он не стал входить. Немного постоял в проёме и прикрыл за собой дверь. Я снова остался один. Один в его пустой комнате. Среди его вещей, запахов, ещё живых, ощутимых и осязаемых. Скоро, совсем скоро, от всего этого не останется и следа. Пейн поселит сюда кого-то другого. Это кто-то сдвинет с места твой стол, выметет остатки глины, свалит в кучу грифельные эскизы твоих птиц и зверей, туда же полетят узкие майки, чёрные резинки для волос, деревянные куклы Сасори, которые он сделал специально для тебя… ты хранил их на верхней полке, подальше от чужих глаз. Весь твой хрупкий мир, вся твоя короткая жизнь рассыплется в прах, сгинет под этим незыблемым небом. Уже рассыпалась. Уже сгинула. Уже пропала. А я ведь сегодня, только сегодня держал тебя на руках. Держал на руках и строил планы. Впервые строил планы на свою собственную жизнь. Она никогда не принадлежала мне по-настоящему. Сначала клану, потом Конохе, после Саске. Я ждал, когда он вырастет, придёт ко мне и возьмёт то, что должен по праву нашего с ним рождения. Ничего другого у меня не было. Ничего другого я не хотел. Вот только... С чего я взял, что он станет таким, каким я его вижу? Почему решил, что могу распоряжаться его будущим? Какого хуя я всё время думал только о том, каким оно будет, и ни разу не задумался о своём? О своём ёбаном будущем? Хватит. Хватит этого, Итачи. Пора прекращать. Мой брат больше не ребёнок. Он доказал это, убив Орочимару. Теперь он хочет моей смерти. А я больше не хочу оставаться здесь. В кои-то веки наши желания совпадают. Я сел. Смахнул слёзы с ресниц. Я был в цукуёми Дэя. Он создал его, не владея ни одной из наших техник. «Возможно, он был самым талантливым. После нас с тобой», — сказал Тоби. Возможно, Тоби ошибся и он талантливее нас. Впрочем, это не важно. Цукуёми и моя техника тоже. Двое — сильнее одного. Я знаю, что даже там, за последней чертой, он будет искать меня. Если я буду искать его тоже, у нас может получиться. Всё ещё может получиться. Ведь, если подумать, не так уж и важно то, что происходит с нами. Важно лишь то, что мы с этим делаем. Я нашёл под плащом обрывок его сумки. Сжал в руке мягкую кожу. Его глаза — два глубоких озера, на дне мягкий ил и острые камни. Он пахнет тёплой черешней, горьким миндалём и немного — кровью. Лепит из глины птиц и зверей. Когда они оживают, он может их взорвать. Он умеет это лучше всего. Потому что он и есть взрыв. Сегодня он снёс с лица Земли целый лес. Что если он хотел, чтобы я тоже был там? Чтобы взрывная волна не раскидала нас по разным мирам, а соединила в одном, придуманном нами мире? Что если он хочет этого прямо сейчас? Я бесшумно приоткрыл дверь. Шагнул в полутёмный коридор. Надо уйти из убежища тихо. Так тихо, чтобы Кисаме не заметил. Чтобы Кисаме не пошёл следом. С Саске я встречусь один.