Тень, во мгле

Воздух снаружи, который должен был быть свежим, казался густым и спёртым, пропитанным запахом гари, кислоты и крови. Истекающая ранами, измождённая группа буквально вывалилась из чёрного провала корабля, отбиваясь от последних преследующих их тварей. — ОТХОДИМ! ВСЕХ! СЕЙЧАС ЖЕ! — рёв Аанга прозвучал с невиданной прежде силой и угрозой. Он не просил. Он приказывал. Его глаза, обычно такие добрые, лучиком светом состояния Аватара, но он сдерживал его, используя лишь толику силы, чтобы мощным порывом ветра отшвырнуть очередного Ксеноморфа, преградившего им путь. Зуко, с лицом, искажённым яростью и болью, швырнул в проход последний сгусток пламени, создав временную стену огня. —ДВИГАЕМСЯ! — крикнул он, подхватывая под руку почти падающую Тоф. Азула, молча и эффективно, прикрывала тыл, её молнии поражали цели с смертоносной точностью. В её глазах не было ни страха, ни горя — лишь ледяная, безразличная ярость машины для убийств. Они бежали, не оглядываясь, не думая ни о чём, кроме как уйти подальше от этого места. Они бежали, пока ноги не подкосились, и не рухнули в первой же небольшой пещере, которую нашёл Аанг. Тишина, наступившая после бегства, была оглушительной. Её нарушало лишь тяжёлое, прерывистое дыхание. И когда это началось. Тихий, сдавленный всхлип. Потом другой. Потом душераздирающий, животный вой, от которого кровь стыла в жилах. Катара сидела на коленях, обхватив себя руками, её тело сотрясалось от рыданий. Она не произносила слов. Только один, бесконечно повторяемый, полный абсолютного отчаяния звук. — Нет... нет... нет... нет... Она плакала о брате. О своём Сокке. О мальчике с бумерангом, о стратеге, о клоуне, о её опоре. Её слёзы текли ручьями, смешиваясь с грязью и кровью на её лице. Аанг стоял в отдалении, прислонившись к стене. Он смотрел на Катару, и его собственное сердце разрывалось на части. Он видел её боль, чувствовал её всем своим существом, но его ноги не двигались. Он был Аватаром. Он должен был быть сильным. Он должен был вести их дальше. Но в этот момент он чувствовал себя всего лишь мальчиком, который потерял друга и не знал, как помочь сестре. Вина и гнетущая тяжесть ответственности приковали его к месту. Тоф сидела, поджав колени, её лицо было скрыто в руках. По её щекам текли тихие слёзы. Она не рыдала, как Катара. Её горе было тихим, глубоким, уходящим внутрь. Она чувствовала всё — содрогание земли от шагов Катары, напряжённое бездействие Аанга, холодную ярость Азулы, тяжёлую скорбь Айро. И страшную, зияющую пустоту там, где всегда были привычные, уверенные вибрации Сокки. Его больше не было. И её мир, который она «видела» через землю, навсегда изменился, стал беднее и темнее. Зуко молча разводил маленький, почти незаметный костёр, его движения были резкими, угловатыми. Каждая его мышца была напряжена до предела. Он смотрел на пламя, но не видел его. Он видел как хвост пронзил горло Сокки. Снова и снова. Айро сидел рядом с Катарой. Он не пытался её обнять или утешить словами. Он просто сидел рядом. Его присутствие было единственным, что он мог предложить. Его собственное лицо было maской горе и принятием. Он видел слишком много смерти в своей жизни. Но это... это было особенно жестоко. Азула стояла на страже у входа, её спина была прямой. Она не смотрела на них. Её взгляд был устремлен в темноту. —Рыдания привлекут их, — её голос прозвучал холодным, без эмоций. — Если вы закончите вашу жалкую вечеринку, может быть мы сможем планировать наш следующий шаг. Он знал риски. Он выбрал свой путь. Её слова повисли в воздух, холодные и безжалостные. Но, возможно, именно эта жестокость прямотность и была нужной в этот момент. Она заставила Катару на мгновение замолчать, поднять налитые кровью и слезами глаза. —Заткнись... — прошипела она, её голос дрожал от ненависти. — Просто... заткнись. Азула лишь пожала плечами и снова уставилась в темноту. Надежда казалась утраченной. Силы — на исходе. Сердца — разбиты. Они отступили, но заплатили за это самую высокую цену. И теперь им предстояло найти силы жить дальше. Или умереть, пытаясь отомстить. Горе Катары было бурей, которая не могла уместиться в тесных стенах пещеры. С рыданием, больше похожим на стон раненого зверя, она вскочила на ноги и выбежала наружу, в ночную прохладу. Она не могла дышать одним воздухом с теми, кто видел, как её брат... как Сокка... Она отшатнулась от всех, упав на колени у небольшого ручья, и снова погрузилась в пучину отчаяния, её плечи тряслись от беззвучных рыданий. Зуко видел её уход. Он видел её боль, зеркальную его собственной — боль потери, чувство вины выжившего. Не сказав ни слова, он поднялся и последовал за ней. Он нашёл её сидящей на берегу, она сжала руки в кулаки так, что побелели костяшки, и смотрела на своё отражение в воде, искажённое слезами. —Катара... — его голос прозвучал хрипло. — Оставь меня, Зуко, — она не смотрела на него. — Просто... оставь меня одну. — Я не могу, — он тихо опустился рядом на колени. — Я знаю, что ты чувствуешь. Эта боль... эта ярость... она съедает изнутри. Я тоже... — он замолча, глотая комок в горле. — Я тоже видел, как умирают те, кого я... кого я должен был защитить. Она наконец подняла на него глаза. В них была не только боль, но и гнев. —Он был моим братом! Моей семьёй! А я... я ничего не сделала! Я просто стояла и смотрела! — Мы все смотрели! — голос Зуко дрогнул. — И мы все виним себя. Но Сокка... он сделал свой выбор. Он бросился в бой, чтобы спасти нас. Чтобы спасти тебя. Он был храбрым до самого конца. Не обесценивай его жертву своей болью. Его слова, полные искреннего сочувствия и поделился горя, прорвали плотину. Катара смотрела на него — на его шрам, на его глаза, полные той же боли, что была в её собственных. В этот миг он не был принцем Огненной Нации. Он был просто Зуко. Тот, кто понимал. Она не помнила, кто сделал первый шаг. Возможно, она. Возможно, он. Но в следующее мгновение её губы были на его. Это был не нежный поцелуй. Это был поцелуй отчаяния, ярости, поиска хоть какого-то утешения в кромешной тьме. Это был поцелуй, в котором была вся её боль, весь её страх, вся её need почувствовать что-то, кроме всепоглощающего горя. Зуко, ошеломлённый, на мгновение ответил на поцелуй. Его собственное сердце, разрывающееся от боли, искало якорь. Её губы были мягкими, а её слёзы были солеными на его губах. Но затем реальность врезалась в него с внезапного удара молота. Это было неправильно. Не здесь. Не сейчас. Не так. Не из-за горя и жалости. Он отпрянул, как от ожога, его глаза были широкими от шока и внезапного осознания. — Нет... Катара, нет... — он прошептал, его голос был грубым. — Мы... мы не должны... не так... Она смотрела на него, её губы дрожали, а на щеках блестели свежие слёзы. На её лице было путаницей, оторжением, и снова надвигающаяся волна горя. Он оттолкнул её. В её самый уязвимый moment, он оттолкнул её. Она ничего не сказала. Она просто отвернулась, снова обхватив себя руками, её спина была напряжённой и неприступной. Зуко поднялся, его собственное сердце бешено колотилось. Он чувствовал себя ужасно. Он причинил ей ещё большую боль. Он хотел помочь, а сделал только хуже. Он отступил на несколько шагов, не в силах найти нужных слов. *** Высоко на скале над ними, в тени, Азула наблюдала за всей сценой с холодной, аналитическим любопытством. Её острые глаза ничего не пропускали. Она видела, как Зуко подошёл к плачущей Катаре. Видела, как они разговаривали. Видела, как боль на их лица сменилось чем-то другим... чем-то сырой и отчаянным. И тогда она увидела поцелуй. Что-то странное и незнакомое кольнуло её в груди. Это не была ревность в её глазах понимании. Это было нечто более сложное. Это было... раздражение? Отвращение? Лёгкое, презрительное развлечение? Или... что-то ещё, что она не могла назвать. Она видела, как её брат, всегда такой контролируемый и упрямый, на мгновение поддался обаянию. И тогда отшвырнул её, как раскалённый уголь. Уголок её губ дрогнул в что-то, отдалённо напоминающем улыбку. Как жалко. Как человек. Даже в приступи смерти и горе, они ищут комфорт в физический контакт. Как животные. Но в глубине её повреждает психику это зрелище вызвало слабый, почти забытый эхо. Эхо того время, когда она сама, совсем маленькая, искала комфорт у матери. И не находила его. Она отвернулась, снова фокусировка на окружающей тьме. Их мелкие человеческие драмы были не важнее. Выживание было важнее. Месть была важной. Но изображение поцелуя, за которым последовало отторжение, осталось с ней. Как маленькая, ядовитая заноза. Напоминание о слабости, которая, возможно, жила и в ней самой.