Лавандовый путь

***

      Сонный Каваки изо всех сил старался перебирать ногами и запихивать письма в почтовые ящики, да так, чтобы еще и не ошибиться с адресатами. Кажется, вторая чашка кофе после подъема была лишней, и теперь он жалеет, что вообще взял подработку в почте на сегодняшний день. Возможно, когда он получит поденную оплату, перестанет об этом жалеть. Но сейчас буквы с адресами то прыгали, то расплывались, и глаза упорно старались их «поймать». От ощущения в руке конверта становилось не по себе — на ум сразу приходило злосчастное письмо. Однако Каваки в упор не хотел на этом зацикливаться. Его мечтой было поскорее закончить с этой нелепой разноской, а потом зайти в бургерную и пропустить еще один стаканчик кофе, да побыстрее — после этого ждала следующая работа.       На небе ни облачка, оно будто покрылось серой пеленой по всему необъятному пространству, спрятав за собой и солнце. Каваки с некоторой печалью подумал, что солнца действительно не хватает. Еще хуже то, что нормальных миссий так и не выдают. По возможности он брал и пустячные, но в основном старался отзываться на более приемлемые. Была даже мысль поговорить с Седьмым, дабы напроситься на миссию с какой-нибудь командой, хотя бы Десятой. Вот только тем тоже пока ничего не светило.       «И как вообще оставаться шиноби, не ходя на миссии? — с негодованием рассуждал про себя Каваки и достал из подсумка бутерброд. — Отстой!»       Но деньги нужны, и если нет возможности получить их от миссий, значит, придется работать по-всякому. Поэтому сегодняшним ранним утром Каваки останавливался у каждого почтового ящика и клал письма. Пытаясь воткнуть очередное письмо в почтовый ящик, он услышал размеренные шаги. На встречу шел Мицуки.       — Доброе утро, Каваки, — с обычной вежливостью поздоровался он.       Каваки молча кивнул, и злополучный конверт наконец пролез в отверстие ящика. Казалось, его вообще не интересовало отсутствие Мицуки в деревне и внезапное прибытие. Он посмотрел на следующий конверт, отсалютовал другу и развернулся, чтобы уйти.       Мицуки продолжал стоять столбом, и его отчаянный вздох выдал только пар изо рта. Он не испытывал желания быть посредником между Каваки и Сарадой. Иметь дела с гиперупрямыми людьми равно попрощаться с хорошо функционирующими мозгом и нервной системой. Поэтому он старался ставить невидимый барьер. Но исследовать поведение Каваки всегда было увлекательно, по этой причине диалог придется продолжить: хочет того Каваки или нет.       — Ничего и не спросишь? — полюбопытствовал Мицуки, удивительно быстро поравнявшись с ним.       — Чего тебе на этот раз? — в суете буркнул Каваки. — Что я должен спросить?       — Это элемент вежливости, — несколько чопорно напомнил Мицуки. — Я отсутствовал, и ты должен спросить меня, как я провел свое путешествие, закончилось ли оно успешно…       Каваки мысленно выругался. Он совсем забыл, где и с кем был Мицуки все это время, но знать ничего не хотелось. «Змеиный» дружок был той еще прилипалой и нужно отделаться от него как можно скорее.       — Да понял я, понял, — оборвал его Каваки, дабы не слушать многочисленных указаний и состроил заинтересованное выражение лица. — Ну… и как оно?       — Благодарю, что интересуешься, — как ни в чем не бывало улыбнулся Мицуки. — Мне было отрадно повидаться с родителем. Если хочешь, могу и тебя с ним познакомить.       Каваки недоверчиво покачал головой, и глаза автоматически полезли наружу. Если когда-нибудь состоится встреча с психом-папашей Мицуки, тот непременно растащит его модифицированное тело на эксперименты… Каваки снова достал бутерброд. Есть хотелось ужасно, а заодно и занять себя во время столь «интересной» беседы.       — Как знаешь, — Мицуки пожал плечами. — Еще мы с ЧоЧо прекрасно добрались до моего дома, чему я очень рад. Кстати, Сарада…       — Понятно, — быстро пробурчал Каваки и остервенело откусил кусок бутерброда. — Я пойду, у меня еще целая куча писем, а потом — другая подработка.       — Но мы же… — Мицуки слегка опешил. — Не договорили…       Каваки повернулся спиной и торопливо зашагал прочь от друга, который вот-вот поднял бы нежелательную тему. Мицуки стоял, сверля взглядом его удаляющийся силуэт. До чего интересный человек — никакие правила социального этикета, которые приходилось зубрить столько времени, на нем не работают! Мицуки и так сложно искать подход к каждому человеку, а тут хоть голову ломай. Да, Каваки безусловно интересный человек, но слишком уж эксцентричный даже для понимания Мицуки.

***

      После ухода друзей Сарада чувствовала лишь опустошение, словно прервалась связь с родным домом. Еще и неприятная информация, принесенная ЧоЧо, сделала свое дело. Тоска по Конохе только омрачилась и приобрела довольно неприятный оттенок.       «Сидела бы тут и ничего не знала, — заключила про себя Сарада, пока шла к Орочимару. — Что ж, теперь вопрос заключается в следующем: чего от меня хочет «любимый» сенсей?»       Кабинет, в который вошла Сарада, был мрачен, что не удивляло, и освещаем лишь настольной лампой. Над этим же столом нависал Орочимару. Его задумчивое выражение лица в плохом освещении было еще жутче обычного. Только подойдя ближе Сарада увидела, что он рассматривает какую-то карту.       — Орочимару-сама, — обратилась она. — Звали?       Орочимару словно услышал не сразу и вскинул уже оживленный взгляд.       — А, Сарада-чан. Уже проводила мое дитя и ту странную толстушку? — сенсей усмехнулся в ответ на хмурое лицо Сарады. — Славно… — неспешными движениями он свернул карту, отложил в сторону и теперь был полностью обращен к своей ученице. — Я долго размышлял над твоим развитием в целом и хочу предложить тебе кое-что любопытное. С этого дня я хочу, чтобы наши тренировки были более… разнообразными.       Сарада напряглась то ли от страха, то ли от предвкушения, но решила не перебивать сенсея.       — Просто идем со мной, — прошипел Орочимару и вышел за дверь кабинета. — Объясню на месте.       Сарада молча следовала за Орочимару, но голова уже начинала гудеть от назревших вопросов. Что они будут делать? Для чего он позвал ее и куда ведет? Пока Сарада тщетно рылась в собственных мыслях, бесконечные темные коридоры наконец закончились, и открылась та самая дверь.       В маленькой темной комнате стоял очень странный запах, больше напоминающий больничный. Орочимару нажал на выключатель, и включилась единственная продолговатая лампа. Комната озарилась призрачно-синим светом. Где-то вдали смутно угадывались стеллажи с какими-то ящиками, аккуратно сложенной ветошью грязных оттенков и чем-то прочим. Но самое главное — у стены справа на полу сидело нечто, накрытое огромной белоснежной простынью. И оно шевелилось… Сначала хаотично задергалось и начало издавать бессвязные звуки, а затем и вовсе успокоилось. Сердце тут же подпрыгнуло при виде такой картины. Там явно человек, и думать не надо.       — Господи… — только и смогла вымолвить Сарада.       Орочимару спокойно смотрел на брыкающееся под простыней тело, а потом соизволил обратить взгляд на Сараду, видимо, чтобы посмотреть на реакцию. Как и ожидалось, она напугана, хоть и отчаянно пыталась взять себя в руки.       — Что происходит, и кто это? — Сарада вскинула широко распахнутые глаза на Орочимару. — Для чего вы меня позвали?       Она хотела ринуться на помощь загадочному человеку, но тут же была остановлена сенсеем.       — Даже не думай! — угрожающе прошипел он.       — Да что тут творится? — вскричала Сарада. — За что вы с ним так?!       Выражение лица Орочимару так и не изменилось. Он хладнокровно смотрел в ее черные глаза, что требовательно ожидали ответа.       — Успокойся, — Орочимару шипел уже тише. — Это устроено для тебя, Сарада-чан. Точнее, для твоего обучения.       Сарада обомлела еще больше. Что за дьявольщина вселилась в него сегодня?       — Для обучения? — тихо прорычала она. — Я что, должна буду убить его? Разобрать на части тела? Чего вы хотите?!       Орочимару смотрел на Сараду, как на сумасшедшую, и это злило еще больше. Неужели он и правда не понимает причины ее гнева?       — Интересные у тебя мысли, конечно, — вздохнул Орочимару. — Но нет. Убийств на сегодня не будет. Я хочу, чтобы ты продемонстрировала на нем способности своего шарингана. Конкретно, гендзюцу.       — То есть? — осклабилась Сарада. — Вы похитили неизвестного человека и хотите, чтобы я отрабатывала на нем свои приемы?       — Сначала выслушай. В сегодняшнем уроке собраны самые полезные для тебя знания, — Орочимару, игнорируя ее возмущения, принялся плавно расхаживать по комнате, — гендзюцу и принцип его работы, хладнокровие и самоконтроль. Ты поймаешь его в гендзюцу, создашь ту иллюзию, о которой я тебя попрошу. А затем, когда этот бедолага очнется, мы справимся о его самочувствии и выслушаем все, что он видел. Иными словами, проверим, насколько качественную иллюзию ты создала.       Сарада еле слушала, как сенсей диктует принцип сегодняшней тренировки, и была готова задушить его, если б только смогла. Ей казалось, он намеренно кривляется, да еще с какой непринужденностью!       — Это все ради удовлетворения вашего интереса, я уверена, — фыркнула она. — Но я не собираюсь создавать иллюзии по вашему запросу и измываться над невинным человеком!       — Невинным? — Орочимару был готов рассмеяться ей в лицо. — Так ли он невинен, как ты думаешь? Согласно моим источникам, этот человечишко работает торговцем на одном рынке. Просроченный товар, взятки, попрошайничество, побои и угрозы, а также еще куча всякой ерунды… Ты ведь не терпишь несправедливости, так?       — Наказывать преступников — дело закона, а не мое! — парировала Сарада. — Да и какая разница, кого вы притащили: преступника или мирного горожанина, это роли не играет! Шиноби, который хочет стать Хокаге и работать во благо деревни и ее жителей, никогда так не поступит! Лучше отдайте его на суд, чем вот так мучить! Что будет, если мы убьем его?       Глаза Орочимару недобро сузились. Эта бессмысленная перепалка начала его раздражать.       — Шиноби, — сквозь зубы процедил он, — всегда убивали и убивают до сих пор. Не только шиноби, а почти каждый человек способен на убийство и любую другую несправедливость. Ты здесь за тем, чтобы набраться опыта и получить силу. Я прошу тебя всего лишь заключить его в гендзюцу, а не убивать, но ты даже на это не способна! — Орочимару откровенно насмехался, однако было видно, что он еле сдерживает раздражение. — Если будешь проявлять силу духа и не допустишь никаких колебаний в нужный момент, это поможет тебе! И пока ты это не поймешь, прогресса у тебя не будет, глупая ты девчонка!       Орочимару тяжко вздохнул. Да, Саске-кун в свое время был ослеплен жаждой мести и готов на любые действия ради огромной силы. Сарадой же движут только позитивные намерения. Но как же она не поймет, что путь к креслу Хокаге не такой радужный, как она думает?       — Глупая девчонка? — взьярилась Сарада. — Если Седьмой узнает об этом поступке, вам конец!       Глаза Орочимару страшно выпучились и он издал леденящее душу шипение.       — Не серди меня лишний раз, Сарада-чан, — пригрозил он. — И не смей угрожать мне Седьмым. Твой отец столько всего пережил, чтобы получить то, что он имеет сейчас. Потери его были огромны и невосполнимы для обычного человека. Не скрою, порой ему приходилось быть особенно жестоким. Да и твой любимый Наруто-кун тоже испытал на себе невероятное количество боли и трудностей прежде, чем стать Хокаге. А ты не можешь всего лишь показать мне прием гендзюцу на этом оборванце?       Орочимару подошел к жертве сегодняшней тренировки и одним махом сорвал простынь. Под ней скрывался самый обыкновенный мужчина в потрепанном синем кимоно, низенького роста и, как подумала Сарада, где-то среднего возраста. Маленькие черные глаза округлились почти на пол лица и жадно изучали двух человек, по вине которых он оказался здесь, а рот был перевязан тряпкой. В этот момент Сарада окаменела и будто вросла в пол. Она слушала гневную тираду Орочимару и одновременно смотрела в безумные глаза пленника, молящие о помощи.       — И заруби себе на носу, — с тем же ледяным недовольством продолжал Орочимару, — что путь к большой силе, о которой ты так мечтаешь, не может быть светлым и бескровным. Если думаешь, что для этого тебе потребуется минимум усилий и жертв, я готов распрощаться с тобой здесь и сейчас. Протри наконец глаза и начни работать!       На последней его фразе Сарада похолодела от ужаса. Вопросов становилось только больше, она не понимала, чего от нее хочет сенсей. Сознание изо всех сил сопротивлялось сказанному им.       — Это все глупости, — она зажмурила глаза. — Я не верю в то, что на пути к силе, мне придется быть очень жестокой! Седьмой бы ни за что…       — Забудь ты о нем, — сказал Орочимару, настолько твердо, что Сарада вздрогнула и открыла глаза. — Это его путь ниндзя, а не твой. Но, если ты мне не веришь, можешь спросить у самого Седьмого или у своего отца, — он говорил убедительно, без своих обычных ужимок, и это выбило Сараду из колеи еще больше. — Видишь ли, девочка, жизнь так многогранна, а ты, сидя в своей Конохе и любуясь господином Хокаге, этого так и не поняла, — Орочимару подошел ближе к своей ученице. — Но я не могу тебя осуждать. Вы и понятия не имеете о жизни настоящих шиноби.       — Да как вы можете… — выдохнула Сарада.       — Могу, — цинично ухмыльнулся Орочимару, — потому что знаю, о чем говорю. Я не пытаюсь навредить тебе, а лишь хочу открыть глаза на реальность, и, как твой сенсей, имею право это сделать. Ты слишком эмоциональна и порывиста, чтобы стать истинным шиноби.       Ладони Сарады раздражающе потели, и страх тонкой змейкой поселился в ее сознании. Новая стратегия Орочимару просто ужасна и бесчеловечна, — шептал разум. Мозг напряженно работал, но вхолостую, ведь ответы никак не находились. Сейчас ей было сложно разобрать: сенсей смеется над ней или говорит разумные вещи.       — Я не понимаю вас, — снова возразила Сарада. — Как мне поможет это задание, и что я должна делать?       «Детишки… — Орочимару покачал головой. — Саске-куну помогли измениться жизненные обстоятельства, глубокий шок. На тот момент травмированное детское сознание пошло на поводу его жажды мести. У Саске-куна была цель, у Сарады — нет. Ее желания недостаточно, неужели она не понимает…»       — Хладнокровие, — ответил Орочимару. — Этот урок один из самых обязательных. Тебе ведь приходилось заключать своих противников в гендзюцу?       Сарада медленно кивнула.       — Было пару раз. Но я еще не до конца освоила эту технику, поэтому не злоупотребляю.       — Что ж, мудро, — согласился Орочимару. — Считай, что будешь продолжать познание силы своих необыкновенных глаз.       Сараде хотелось схватиться за голову, ибо мозг рисковал взорваться от такого количества информации и нерешенных вопросов.       — Подождите, — она медленно выдохнула. — Вы ведь сами говорили, что не будете браться за мой шаринган. С чем связана такая перемена?       Орочимару одобрительно ухмыльнулся.       — Молодец, что спросила. Как я уже говорил, я решил немного переиграть стратегию твоего обучения. Точнее, внес небольшие коррективы. Шаринган ведь связан с твоим эмоциональным фоном, так?       Сарада осторожно кивнула.       — Ты бываешь слишком эмоциональна, несмотря на свой аналитический склад ума, что явно не на пользу. Я хочу немного сгладить острые углы. На этом цикле занятий ты отточишь не только навык гендзюцу, а также самообладание, то есть, умение гасить свои эмоциональные порывы и неуместную жалость.       — Орочимару-сама, — Сарада очень постаралась придать своему голосу твердости, — на миссиях мне приходилось убивать злодеев или наносить им уроны, однако на то мы получали разрешение или приказ Хокаге. И сейчас я очень хотела бы отточить навыки, о которых вы говорите, но мучить кого-либо ради своих целей я не намерена!       Орочимару порывисто повернулся к ней, и громоздкие серьги на его ушах всколыхнулись. Им вновь завладел порыв раздражения.       — Ты, кажется, хотела, чтобы я больше уделял тебе внимания? — он вновь шипит сквозь зубы. — Открою секрет, сенсей должен развивать не только дзюцу своего ученика, но и воспитывать в нем определенные черты характера, которых требует мир шиноби. Если ты к этому не готова, я не стану тебя задерживать.       Сарада вздрогнула, как от удара.       «Орочимару — моя последняя надежда, и он знает об этом! — единственная мысль, которая посетила Сараду, в остальное же время этого диалога голова была пустой. Было только ощущение потерянности и холода, как будто Орочимару намеренно пытался уничтожить ее картину мира. Однако все, что говорила ему Сарада, он счел за детские иллюзии, и неужели это действительно так?       Она мимолетно посмотрела на пленника, что сидел с глупейшим выражением лица и сжала кулаки.       — А, может, проблема не во мне, а в ваших радикальных методах? — Сараде пришлось повысить голос. Ей хотелось звучать более дерзко, чтобы достучаться до Орочимару. — Ведь результата можно достичь и мирным путем!       — Не смей бунтовать против меня, Сарада-чан, — его глаза вновь угрожающе заблестели. — Если бы ты хотела, уже давно бы достигла силы своим «мирным путем», — эту фразу он будто пренебрежительно выплюнул, — и не обращалась бы ко мне! Это не мой коварный план, а часть твоего обучения. У меня нет «мирных путей», и если мы не сходимся во взглядах, собирай свои вещи немедленно! Я не намерен тратить время на уговоры и пустую болтовню.       На секунду Сарада перестала дышать, будто получила удар поддых. Она впервые видела Орочимару таким разгневанным и, кажется, еще никогда не чувствовала себя настолько беспомощной и глупой. Губы задрожали, и глаза обожгло слезами. Чертовски неподходящий момент! Мало того, что сенсей оспаривал ее убеждения, так теперь еще и эти эмоции, взявшиеся непонятно откуда. Она не хотела казаться неженкой, а уж тем более, быть ею. Сарада чуть ли не до крови закусила губу и зажмурила глаза. Однако непроизвольно вырвался громкий всхлип.

***

      — Ну, Мицуки, рассказывай! — ЧоЧо требовательно уперлась в него взглядом, нависнув над столом. — Что он сказал?       Мицуки, полностью погруженный в теорию медицины, с трудом оторвал глаза от книги. С приходом Акимичи блаженная тишина светлого кабинета в госпитале словно раскололась. Она не отстанет, это и так понятно. Мицуки мучительно медленно потянулся, разминая затекшее тело, сложил руки под подбородком и многозначительно взглянул на ЧоЧо.       — А что он должен был сказать? — как ни в чем не бывало спрашивает он. — Да, мы поговорили, но совсем немного.       — Да не тяни же, ну! — рычит Акимичи, скребя ногтями поверхность стола.       — Если учитывать, что ты ждала каких-то конкретных результатов нашей встречи, то не знаю, что и ответить. Мы поговорили, Каваки спросил о моем визите домой… В общем, получилась неплохая светская беседа.       Мицуки любезно улыбнулся и снова уткнулся в книгу, будто тема уже закрыта. И будто он совсем не знает, что ЧоЧо такой ответ не устроит…       — Как это понимать? — ЧоЧо хотелось завыть от разочарования. Она плюхнула ладонь на пожелтевшие страницы книги, и прядь цвета меда плавно съехала с ее плеча. — Мицуки!       Мицуки, даже не вздрогнув, поднял голову и терпеливо вздохнул.       — Каваки и слышать о Сараде не хочет, — тихо заключил он. — Боюсь, ей это не понравится…       — Ты глянь-ка, — ЧоЧо закатила глаза. — Напыщенная сволочь! Ты только посмотри, какая драма! Вот уж не думала, что он настолько раним и чувствителен. Все еще разыгрывает из себя обиженку…       — ЧоЧо, я думаю, он действительно задет… — предположил Мицуки. — Тут дело в другом. В чем-то, чего я понять не в силах.       — Да в чем еще может быть дело? — вскипела Акимичи. — Откуда ты можешь знать, в обиде он, или очередная революция в мозге началась? Нужно поговорить с ним еще раз!       Мицуки посчитал, что на этом надо бы остановиться. Все эти треволнения терзают ЧоЧо от того, что в ее собственной жизни не происходит ничего интересного, да и в целом нечем заняться. Тем самым она может нанести немало вреда не только Каваки или Сараде, но и самой себе.       — Мне кажется невежливо отвлекать его от работы и навязываться. Когда мы встретились, Каваки работал и сказал, что потом ему нужно идти на другую работу. Какую именно, я точно не знаю, но мешать ему мне бы не хотелось, это противоречит…       — Ладно, хватит, — буркнула ЧоЧо и с таким же раздражением сдула прядь волос с лица. — Ишь, работяга какой выискался.       — Мне не понятна твоя реакция, — Мицуки равнодушно пожал плечами. — Каваки делает все возможное, чтобы обеспечить себе нормальную жизнь, разве это плохо?       — Не плохо, — неохотно сдалась ЧоЧо. — Ты ведь прекрасно понимаешь, что конкретно я хочу знать. Да и вообще, столько работать разве нормально?       Мицуки оставил этот вопрос без ответа. Никаких разъяснений ЧоЧо не примет, так что тратить силы смысла не было.       — Предлагаю оставить их в покое, — устало рассудил Мицуки. — Пусть разбираются сами. Мы слишком зациклились на истории, которая нас не касается, не находишь?       — Нахожу, — с еще большей неохотой признала ЧоЧо, надув губы. — Но мне так интересно, что я ничего не могу с собой поделать! Сама я с ним говорить не хочу, он попросту пошлет меня, хоть и можно было бы рискнуть. Шикадая с Иноджином в это вмешивать я не собираюсь, у них не такая тонкая психология, как у меня. Значит, остаешься только ты!       — Для каждого человека есть уйма интересных занятий, — поучал Мицуки, — и я бы с радостью составил тебе их список, но у меня сейчас полно работы.       — Ты уходишь? — ужаснулась ЧоЧо. — Оставляешь меня наедине с моим любопытством?       — Желаю удачи! — Мицуки дружелюбно помахал рукой. — Кстати, лучше не рискуй говорить об этом с Каваки, не то попадешь под горячую руку.       ЧоЧо было открыла рот, чтобы что-то сказать, но Мицуки поспешно удалился.       — Эти мужчины просто мастера в избегании! — пожаловалась она тишине.

***

      На худое плечо опустилась большая и холодная рука сенсея.       — Посмотри на меня, Сарада-чан, — спокойно попросил Орочимару.       Сарада еще несколько раз всхлипнула, но все-таки подняла уже залитые алым светом глаза.       — Тебя ведь что-то тревожит, — это был не вопрос, а точное утверждение. — Покончим с глупыми играми и словесными перепалками.       Сарада слабо кивнула и попыталась восстановить дыхание. Наконец перестав всхлипывать, она вытерла слезы и снова посмотрела на Орочимару.       — Почему все идет так неправильно? — с придыханием спросила Сарада.       — Неправильно — это как?       — Мой путь… он такой неправильный, я все время топчусь на месте. Вы сейчас ждете от меня конкретного ответа, а я не знаю, что и сказать! Почему я плачу?       Орочимару чуть не хохотнул вслух — настолько это зрелище было по-детски безобидным. Но смеяться вовсе не собирался, напротив, он считал, что именно в этом разговоре должна раскрыться главная проблема.       — Я все делаю неправильно, — заявила Сарада. — Я кажусь себе слабой на фоне мальчишек в команде. Папа ушел с Боруто, и это нечестно! Я была вынуждена искать сенсея самой, и Мицуки сказал, что вы… — она снова всхлипнула. — … что вы можете помочь. Но даже здесь… Я не знаю…       Сараду наконец прорвало, она говорила долго и много. Рассказывала в основном о своих чувствах, переживаниях, и на какое-то время даже перестала осознавать, где находится, и кто перед ней стоит. Орочимару, читая между строк, понял, в чем дело — у Сарады случился нервный срыв, а слова о реальности жизни шиноби только спровоцировали этот выход эмоций. А еще ей непросто быть одной в своих намерениях и мечтах. В разговоре были затронуты и родители, но она ни в чем их не винила, просто так сложились обстоятельства.       Орочимару, как ни странно, продолжал слушать, пытаясь различить слова сквозь рыдания Сарады, и будто бы не собирался перебивать. На деле люди — довольно слабые создания, как бы они ни храбрились. Сарада очень любит свою деревню, семью и друзей, и это ее самое больное место. Девчонке придется пройти мощную трансформацию и наступить себе на горло, если она хочет обрести силу.       Однако прекратить эту истерику было необходимо, иначе Сарада рискует рыдать до потери сознания. Орочимару сильно сжал ее плечо, но не настолько, чтобы нанести травму, и она вздрогнула, замолчав.       — Да кто вообще знает, как правильно поступать и как правильно жить? — Орочимару пожал плечами, и в его голосе прозвучала легкая насмешка. — Ты слишком привязана к родному дому и определенным людям, но вынуждена идти по жизни одна, как и многие. Никто не будет рядом с тобой, ведь это твой личный путь. Запомни, что твоя история совсем другая, не такая, как у Наруто-куна, отца или еще кого-то. И, если не усвоишь, что я тебе сказал, вряд ли вырастишь, как шиноби.       Сарада не ответила и закрыла лицо руками, позволяя себе выплакаться. Орочимару прав — это прожгло ее сердце, стало так больно, как будто в ней поселилась обида на всех и на весь мир. Наконец Сарада отняла руки от лица, но взглянуть на сенсея пока не решалась. Его рука все еще покоилась на ее плече, сжимала не сильно, но достаточно уверенно. Она ощущала мертвецкий холод от этого прикосновения, но к своему удивлению поняла, что рыдания затихают.       Сарада все же посмотрела на Орочимару. Все это время он не прерывал ее размышлений. И сейчас змеиные глаза смотрели испытующе, твердо, серьезное выражение лица, в кои-то веки не насмехающееся, так и призывало довериться, словно играя на слабости Сарады. Она все понимала и в то же время ненавидела сенсея за это.       — А теперь, — снова заговорил Орочимару, — я ожидаю, что мы наконец придем к окончательному выводу. Так какова же истинная суть твоего огорчения? Тебя ведь тревожит не то, что ты скучаешь по дому, и даже не этот экспериментальный доходяга, да?       Пленник, о котором эти двое, видимо, позабыли, с большим любопытством наблюдал за ними и слушал этот странный разговор. Его интересовало только одно: удастся ли избежать загадочной и страшной участи.       Сарада слегка пошатнулась и кивнула, как загипнотизированная. Горе от собственной беспомощности и крушение надежд будто разрывали тело изнутри, и теперь появилось безудержное желание выдать все, как на духу.       — Я же говорю, мне надоело быть слабой, — всхлипнув, надрывно сказала Сарада, — и физически, и морально. Я ненавижу себя за это. Мне казалось, я другая и думала до этого по-другому…       — Все поправимо, — непривычно глубоким голосом ответил Орочимару. — Ты способна сама сотворить свой путь. Но вопрос в следующем… как ты собираешься это делать: будешь постоянно плакать и жалеть себя, несчастную, или все-таки начнешь действовать?       Сарада качнула головой и многозначительно посмотрела на него, будто ее взгляд должен сказать все.       — Ответ очевиден, — дрожащим голосом ответила она. — Но я не могу собраться, не сегодня. Простите меня, сенсей.       Раздался еле слышный выдох облегчения — пленник, кажется, понял, что сегодня можно еще пожить.       — У тебя есть цель, и я помню об этом, — парировал Орочимару. — И, как ты мне однажды заявила, уже определилась, зачем она нужна тебе. Я помню эту девчонку, что сама пришла ко мне. Помню, она была почтительна, но местами дерзкая и напуганная. Та девчонка так уверенно говорила, что четко знает, зачем она здесь.       Сарада с замиранием сердца поняла — Орочимару вспоминает тот день, когда она пришла проситься к нему в ученицы, а сейчас стоит, содрогается от рыданий и буквально с открытым ртом вслушивается в каждое его слово.       — Если есть цель, она движет тобой, и ради нее можно снести все на своем пути, — в глазах Орочимару заплясали золотые искорки. — Вспомни какой-нибудь момент из жизни, когда ты страстно чего-то хотела и шла на все, чтобы это получить. Так бывает, что желание достичь цели можно ощутить даже физически... Иными словами, если бы ты, Сарада-чан, свято верила в свою цель, то не ревела бы тут передо мной, а упорно работала. Но все наоборот — ты не работаешь, а значит, не веришь ни в цель, ни в себя. Следовательно, недостаточно хочешь. Все соки из себя выжимаешь, а сама не знаешь, ради чего.       — Это не так, — слабо протестовала она. — Мне нравится помогать людям! Я не хочу быть бесполезной, я получаю радость от этого. Я думала, доброта и любовь к деревне будут моей силой… — еле продолжала она. — Будут моими ориентирами…       — Это скорее твоя слабость, — снисходительно улыбнулся Орочимару. — Никто не говорит тебе быть злой. Нужно быть более ориентированной и собранной. То есть, знать, чего хочешь.       Слезы потихоньку высыхали, и где-то в сердце поселилась тупая боль. Она не верит в себя. Точнее, недостаточно верит, и эта правда оказалась слишком болезненной. Но нельзя ведь поселить эту веру насильно.       — И, кстати, — снова заговорил Орочимару, надев маску безразличия, — я не планировал тратить время на утешения и разжевывать для тебя информацию, но… предлагаю остановиться хотя бы на желании стать сильнее. Стать шиноби, достойным своей деревни. Если ты с такой огромной силой будешь преданно служить стране, это сделает тебя кандидатом на пост Хокаге. Время будет идти, и с его ходом сможешь понять, для чего тебе вообще становиться Хокаге. Кто знает, вдруг у тебя появится более желанная мечта.       Сарада ужаснулась и вскинула голову, несколько секунд посмотрела на сенсея, но быстро отвела затравленный взгляд. Орочимару сразу понял — на данный момент ей страшно даже представить, что у нее будет другая мечта — не титул Хокаге. Он хотел добавить, мол, со временем поймешь, и это нормально, когда цели меняются, однако и так сказал уже достаточно. Юная Учиха и так потерпела крушение детских надежд, и если она найдет новую цель, которая заставит ее гореть, то это, может быть, к лучшему.       — Отпусти мечту, — почти что прошептал Орочимару.       Дыхание будто остановилось на какое-то время, но Сарада уже не брыкалась и не отрицала. Орочимару насмешливо удивился про себя, ведь раньше на его колкие реплики она могла кольнуть так же или прожечь своими черными глазами, но сейчас девчонка то пребывала в трансе, то тупо соглашалась, да еще с таким виноватым видом, будто ее в чем-то уличили. Орочимару не удивлялся такому поведению: юности всегда сопутствовала самонадеянность, а уж если речь заходит о дочери Саске, то тем более. И когда рушатся, казалось бы, устойчивые мечты, это может быть весьма больно, особенно для детишек с еще не окрепшей до конца психикой.       — Мы с Карин медитируем, — зачем-то сказала Сарада, икая. — Это должно помочь… должно сконцентрировать меня…       — Медитации — это хорошо, — перебил Орочимару, — но лишь капля в море на пути к твоему закалению. Вы продолжайте. Я не обесцениваю их силу, но этого безусловно мало. Сила существует во многих вещах и обстоятельствах, не обязательно в каких-то людях. Сейчас сила как раз в твоем отчаянии, — продолжал сенсей, — в самодостаточности и самостоятельности. А главное — у тебя есть шанс все изменить, начать практически с нуля. Докажи в первую очередь себе, что не слабая. Измерь границы своих возможностей.       Сарада глубоко вдохнула и выдохнула. Щеки зачесались от высыхающих слез, и она пролезла пальцами под очки, чтобы вытереть глаза и все еще мокрые ресницы. Взгляд случайно упал на пленника. В его пытливых глазах-буравчиках нет ничего, кроме страха за собственную шкуру. Если верить рассказам Орочимару, это обыкновенный рыночный прохиндей и таковым его считают неспроста. Неужели он тоже выбрал свой путь, даже если такой скользкий и гнусный?       Орочимару открыто наблюдал за взглядом и действиями Сарады, будто понял, о чем она думает.       — Всю жизнь мы проживаем в выборе, — он вновь завладел ее вниманием. — И нет гарантии, что тот или иной выбор будет верным. Прими решение: довериться мне или нет. И помни, я не неволю тебя. Иди, — он кивнул на дверь, — немного отдохни, а вечером будешь заниматься с Карин. Но чтобы больше ты не пропускала ни дня. Этим утром я освобождаю тебя для того, чтобы завтрашним ты пришла ко мне с правильным решением и настроем.       Орочимару едва уловимым движением похлопал ее по плечу и снова кивнул на дверь. Сарада постояла в ступоре несколько секунд, но потом сразу опомнилась, отвесила вялый поклон и поплелась к двери. Прикоснувшись к холодной железной ручке, она еще раз бросила извиняющийся взгляд на сенсея и покинула комнату.       Сарада долго брела по длинным коридорам, словно на автомате. Что с ней такое произошло? Только сейчас приходило понимание, что она так глупо и беспомощно разрыдалась и при ком? Показать слабость Орочимару считалось чем-то недопустимым, но чертовы эмоции опять взяли верх! Она зашла за очередной поворот с тупиком и, уверенная, что никого здесь не встретит, села на пол и прислонила спину к холодной стене. Хоть бы дыхание выровнять и сообразить, что вообще натворила и кем себя показала. Очки вновь запотели от горячих слез, она сняла их, положила рядом с собой и принялась массировать веки.       Как странно все получилось! И, что самое удивительное, Орочимару не стал высмеивать эту истерику, а наоборот, сказал такие напутствия, о которых стоило бы задуматься, хоть и в планы вовсе не входило вываливать на него все свои проблемы. Гораздо охотнее она бы открылась Карин, но так уж случилось.       Сарада дотронулась до своего плеча, где недавно лежала его рука — холод этого прикосновения до сих пор обжигал кожу. Странно признаваться, но на момент их беседы она ощутила некую поддержку и силу, коих не хватало очень давно и не могла поверить, что чувствует нечто теплое на сердце. Это было похоже на обретение долгожданной почвы под ногами. Орочимару, от которого понимания ожидалось меньше всего, вдруг предстал в какой-то новой ипостаси. Хотя Сарада не стремилась видеть его своей опорой, даже и мысли никогда не было, сегодня он ею невольно стал.       Что говорить, конечно, мама, иногда даже папа и друзья всегда поддерживали Сараду, чему она благодарна и по сей день, но все это было не тем, что искала ее душа. Сегодня Орочимару сказал нечто такое, чего слышать никогда не приходилось; нечто такое, что пронзило душу. Его слова были хлесткими, мощными и не шли ни в какое сравнение с теми, что говорили близкие люди из Конохи.       И как же дико, что столь желанная поддержка поступила именно от Орочимару, когда ожидалась от родителей, друзей и… даже Седьмого! После того, как отец ушел с Боруто, Сарада стала плакать чаще обычного, срываться, сомневаться в своих силах, и это ей отнюдь не нравилось. Сердце долго не могло оправиться от потрясения, казалось, самый дорогой человек бросил ее на произвол судьбы. Бросил снова. Оставался он, Узумаки Наруто, который с детства был для нее примером отца, друга, шиноби, Хокаге наконец…       Так по-дурацки эгоистично думать, что однажды сам господин Хокаге обратит на нее внимание и подарит желанную уверенность. Но до последнего момента в душе Сарады теплилась эта искорка надежды, некая дерзкая мечта, что лучи этого Солнца обратятся и на нее… Наруто отпустил ее к Орочимару и проявил понимание, когда не поняли другие, а это уже много. Однако Хокаге это Хокаге — он действует в интересах страны и ее жителей. А еще, своей семьи, куда Сарада точно не входит. Да, Наруто всегда говорит, что вся деревня является его семьей, но… Сарада прекрасно видела, как измотанно он выглядит, сколько задач сыпятся на его голову, и быстро справиться с этим невозможно. Каждый день его окружает куча разных людей, звонков, сообщений, проектов…       «Что же получается? — нахмурилась Сарада. — Хокаге-сама взвалил на себя непосильную ношу, целыми днями корпит над бумагами, старается сплотить и улучшить деревню, а в итоге… Если посмотреть на его семью? Хината-сан почти в одиночку вырастила двоих детей. Боруто пускался во все тяжкие, чтобы привлечь внимание отца, а в итоге ушел с моим. Одной лишь Химавари как-то удается сохранять душевное равновесие. И то, неизвестно, что творится в ее душе…»       В груди неприятно защемило — то было разочарование от краха детских «розовых» иллюзий. Да как же Седьмой может говорить, что вся деревня — его семья, если свою родную семью он оставил, хоть и на благо деревни? Седьмой не в состоянии носиться с каждым жителем Конохи, пора бы это признать. В том числе, ему самому. Но винить его Сарада не хотела, да и не в чем. Сегодняшнее происшествие обернулось не только неожиданной поддержкой, но и полным переворотом ее мира.       — Все было ложью, — прошептала Сарада пересохшими губами, а по щеке тут же скатилась очередная горячая слеза. — Отпустить мечту! — с яростным шепотом приказала себе она. Коридор залился красным светом. Кажется, она снова заблудилась в своих мыслях.       Когда Сарада покинула комнату, Орочимару еще долго размышлял, глядя в пустоту. Теперь ему предстоит заняться своей ученицей более серьезно.       «Иными словами, исправлять ошибки незадачливого Саске-куна», — поправил себя Орочимару.       Он решил прервать ход своих мыслей, ведь все и так стало понятно.       — Прости, Саске-кун, — осклабился Орочимару и небрежно набросил простынь на успевшего расслабиться пленника. — Но теперь я сам буду решать, как мне поступать.       Под звуки панически назойливого мычания Орочимару выключил свет и тихо покинул комнату.

***

      Как только ЧоЧо вернулась в Коноху и поговорила с Мицуки, пришлось тут же спешить домой, чтобы собрать вещи в поездку. Каруи и Чоуджи в очередной раз поругались, и в компенсацию муж решил подарить семье поездку на любимые горячие источники. У ЧоЧо было совсем немного времени, чтобы пообщаться с подругами, которые сгорали от любопытства и беспокойства за Сараду. Оставалось только надеяться, что они еще не успели полезть с вопросами к Мицуки, ведь он не сможет описать все так красочно и подробно, как это делает Акимичи ЧоЧо.       Подруги решили собраться у Васаби и устроиться у нее же в комнате. ЧоЧо уже продолжительное время сидела на полу, жевала любимые чипсы. Внезапно ворвалась запыхавшаяся Намида.       — Я сильно опоздала? — девушка загнанно дышала, а глаза по обыкновению были на мокром месте.       — На целую вечность, — деловито прочавкала ЧоЧо в ответ. — Садись-ка, у меня мало времени.       Намида послушно села. Васаби последовала ее примеру и с недовольством уставилась на Акимичи.       — Ну и к чему этот ажиотаж? Прямо консилиум собрала!       — А тебе не интересно, как там наша подруга? Не вы ли хотели, чтобы я обязательно отчиталась о своем визите?       Васаби изогнула бровь и отвела задумчивый взгляд. За Сараду она беспокоилась и желала ей лучшего. Вот только слово «подруга» к сдержанной Учиха никак привязываться не хотелось. Сердобольная Намида — дело другое, она и за судьбу несчастной букашки слезы прольет… Васаби же больше интересовало, каково Сараде быть ученицей Орочимару.       — Мне интересно одно, — честно призналась Васаби, — ее тренировки с этим змеем. Вот, что первое я бы хотела спросить.       ЧоЧо разочаровано скривила лицо и отмахнулась.       — Ты такая скучная, Васаби! При мне они не тренировались, да и я недолго с ней побыла. Мы даже спарринг устроить не успели.       — И я-то скучная? — поразилась Васаби. — Неужели тебе не устроили показательное выступление с новыми возможностями Сарады, бешеным боем с кровью и кишками?       Намида и ЧоЧо издали дружное «фу», рассмешив Изуно.       — О показательных выступлениях говорить пока рано, — рассудила Намида. — Сила так быстро не приходит.       — Мы говорим не о том! — громогласно вмешалась ЧоЧо. — Сарада жива, здорова и довольна тем, что наконец нашла сенсея. И это главное.       — Но есть ведь еще кое-что… — намекнула Намида, стреляя глазами в ЧоЧо. — То, ради чего мы тут собрались.       — Ну да, — недовольно цыкнула Васаби, — совсем забыли вашу любимую тему…       — Кав-а-а-ки! — синхронно пропели Намида и ЧоЧо.       Девушки тут же заговорщически склонились друг к другу, и к ним присоединилась сдержанная до этого Васаби. Ей тоже было любопытно чем закончилась неприятная история на поле, ведь после этого она чуть не побила Ивабе за идиотскую выходку, на что он ответил так же буйно, будто вовсе не собирался признавать свою ошибку. До сих пор не признал. Ненависть, с которой он говорит о Каваки неприятно поразила Васаби. Точнее, она не хотела видеть Ивабе настолько вышедшим из себя, в такие моменты он казался низменным. От этого Васаби почему-то становилось гадко.       — Расслабьтесь, дурехи, — ЧоЧо продемонстрировала оскал, — вышло недоразумение. Никакой любовной переписки там нет и не было, — лица девушек огорченно вытянулись, но ЧоЧо невозмутимо продолжала. — Я это изначально узнала от Каваки, но для большей достоверности спросила и у самой Сарады. Я не хочу, чтобы все верили в эти глупые сплетни. И меня огорчает то, что Сарада дергается по этому поводу. Она сильно расстроилась, надо сказать.       Намида сочувственно вздохнула и покачала головой:       — Мы расстроили ее своими сплетнями! Это ужасно с нашей стороны…       — Перестань ты причитать, — одернула ее Васаби. — Все началось с Ивабе. И с тебя, ЧоЧо!       От такого заявления ЧоЧо даже перестала жевать.       — Думай, что говоришь! Я не собиралась оглашать это на всю Коноху!       — Однако Ивабе услышал, — парировала Васаби, — и пошло-поехало… А деревня-то маленькая, все друг друга знают.       — Девочки, хватит! — завыла Намида. — Главное, что все утихло. Но мне правда жаль, что Сарада-чан этим расстроена.       — Думаю, Каваки расстроен не меньше, — уверенно заявила Васаби. — Я-то знаю, как может бесить Ивабе, и тоже расстроилась бы. А уж если у них с самого начала отношения не задались…       — Да Каваки плевать, — пренебрежительно отозвалась ЧоЧо. — Ходит вечно каменный, почти ни с кем не говорит, кроме моих мальчиков. Не думаю, что на нем это как-то отразилось.       — Это не значит, что у него нет совсем никаких чувств, — глубокомысленно заметила Намида. — Просто некоторые люди не могут выражать их открыто и прячут так, чтобы никто о них не догадался.       — Да ты философ, дорогая, — фыркнула Васаби, и Намида обиженно надулась. — Но я согласна с тобой. Любовной переписки, может и не было… но ведь неизвестно, что там происходит на самом деле…       Кошачьи глаза Васаби загадочно блеснули, и Намида вздрогнула:       — Вообще-то, я говорю о том, что быть объектом клеветы — неприятно!       — Конечно, — Васаби продолжала хитро улыбаться. — Но и свои мысли я исключать не буду.       — Так-так, — насторожилась ЧоЧо. — Какие такие мысли?       — Как будто вам непонятно! — цыкнула Васаби. — Мама как-то рассказывала, как мальчики могут влюбляться. Мне эта дребедень не особо интересна, но она постоянно вдалбливает это в мою и без того уставшую голову!       — Так вот ты о чем! — встрепенулась ЧоЧо. — Васаби, откуда вдруг такие мысли? Ты сейчас больше похожа на меня, чем я сама.       — О-о… — Намида завороженно выдохнула и посмотрела на Васаби из-под густых ресниц. — А ты можешь рассказать об этом?       Васаби по-мальчишески усмехнулась. Она даже не сомневалась, что Намиде будет это интересно. Странно, что ЧоЧо молчит.       — Да ничего необычного, — как могла невозмутимо начала Васаби. — Они либо начинают всячески издеваться над тобой, буквально не давать покоя, а иногда даже наносить физический вред. Либо профессионально избегают тебя и огрызаются, только бы никто не рассекретил их высоких и светлых чувств, — на этой фразе она вальяжно закатила глаза и сложила ладони под подбородком.       Намиду эта информация поставила в тупик, она сидела глубоко озадаченная и зачем-то кивала. Но пазл в голове никак не выстраивался.       — Чего зависла? — поддразнила Васаби. — Кто-то уже есть на примете?       — Наоборот, — грустно вздохнула Намида. — Я что-то не понимаю… Если человек тебе дорог, и ты любишь его, то как можно издеваться нам ним?       — Не верь дурацким мелодрамам, которые вы с ЧоЧо так любите, — с видом знатока посоветовала Васаби. — В жизни все по-другому!       — Да кто бы говорил! — встряла ЧоЧо, сминая уже пустую пачку чипсов. — Ты посмотри на себя с Ивабе! У вас и по первому, и по второму пункту все совпадает.       — Обалдела что ли? — встрепенулась Васаби.       — Да тут все просто, как дважды два, — свысока ответила ЧоЧо. — Мы смотрим вас двоих, как сериал. Ту самую «дурацкую мелодраму».       — Прости, Васаби-чан, но это и правда так… — нерешительно пробубнила Намида. — Ну, исходя из теории твоей мамы…       — Да что вы можете знать об этом, теоретики хреновы? — взъярилась Васаби. — Я его просто не выношу! А мама… это ее личное мнение, которое она пытается мне навязать!       Но гнев Васаби только рассмешил подруг, будто подтвердил теорию ее мамы.       — Рассказывай об этом самому Ивабе!       ЧоЧо облегченно смеялась, про себя думая, что ловко вывернула разговор в сторону Васаби. Зайти дальше на тему Каваки она бы не позволила. И все для того, чтобы ничем не выдавать Сараду и собственные подозрения.       «Уж я-то выведу это дело на чистую воду, — мысленно пообещала себе ЧоЧо. — Не хотела я ничего такого делать, но вы, ребята, меня вынудили!»       Она видела, как подруга беспокоится за этого самодовольного сухаря: как у него дела, почему не пришел, не сильно ли его расстроил этот нелепый случай… Это была какая-то другая Сарада, не та, которую ЧоЧо привыкла видеть. И для нее это стало одним из ярких сигналов к действиям.

***

      Не так давно Каваки обнаружил, что терпеть не может сумерки. В дни, когда работы была целая куча, он просто их не заставал: либо работал допоздна, либо сразу валился спать. Но бывали и дни, когда Каваки находился дома в это ужасное время. Как, например, сегодня. Вечер только опускается на деревню, солнце почти зашло за горизонт, а с улицы доносятся различные голоса, запахи, шумы, но все это никак не трогало Каваки. За окнами жизнь кипит, однако в его квартирке время будто остановилось. Сумерки всегда приносили тоску и неприятные предчувствия.       Каваки переделал все, что можно, а спать не хотелось. Хождение по комнате туда-сюда выматывало не хуже какой-нибудь работы. Он уже успел обшарить весь холодильник, шкафчики и ящики. Пока не наткнулся на книгу… Каваки совсем забросил чтение — ни времени, ни сил на это не находилось, а в связи с последними событиями, еще и желания. Но тем не менее он достал книгу из ящика и плюхнулся на футон. Одним ловким движением пальцы открыли нужную страницу. Да, несмотря на наличие закладки, уголок все же был загнут.       Вспомнив свирепое лицо Сарады и ее возмущения на эту тему, в груди Каваки разлилось приятное злорадство, однако насладиться этим не получилось. Он тут же ощутил, как прямо на лицо посыпались цветки давно забытой и засохшей лаванды. Некоторые из них совсем стерлись в порошок, который не преминул попасть в глаза, ноздри и открытый рот. Каваки так громко чихнул, что, казалось, содрогнулись стены.       — Твою мать, — выругался он, принявшись чесать глаза и сплевывать горькие цветки. — И здесь она насолила!       Самому же Каваки показалось, что в его голосе недостаточно злости и агрессии, как могло бы быть. Пора прекращать так много работать, иначе из-за этой усталости он превратится в божьего одуванчика и не сможет доносить до окружающих свое недовольство с привычным жаром.       Каваки стряхнул с книги последние остатки «гербария» и глазами нашел место, где остановился — остался лишь маленький кусочек до начала следующей главы. И как он поленился его прочесть?       Когда я спросил «почему?», мне ответили просто: «это жизнь». И мне, ребенку, эти слова ничего не объяснили…       Действительно, почему? Почему ответы на вопросы не ищутся по волшебному мановению? Этот книжный бедолага Кейтаро всю жизнь вынужден страдать, скитаться и заниматься грязными делами, чтобы хоть как-то выстроить собственную жизнь. Каваки неисчислимое количество раз задавался вопросом, почему он сам живет так, а не иначе. Однако на все ответ был один: это жизнь.       — Значит, — вслух рассуждал Каваки, — для чего-то нужно было хлебнуть этого дерьма в прошлом. Просто потому, что у кого-то жизнь плохая, а у кого-то хорошая?       Бред… Жизнь разная. И, узнав Седьмого, Каваки в этом убедился. Первая половина жизни Наруто была тяжелой, но он никогда не терял духа. Если верить рассказам жителей и его друзей, Наруто всегда был оптимистом с открытым сердцем. Однако Каваки попытался сравнить его детство со своим, но на ум приходили лишь эгоистичные мысли о том, что Седьмому было чуточку проще.       — Сейчас ты живешь хорошо, — выдохнул Каваки, обращаясь к самому себе. — Не наглей. По крайней мере, тебя не бьют и не лишают еды.       Собака, которая, благодаря друзьям, получила кличку Томо, начала шумно хлебать воду из миски. Каваки отвлекся на это зрелище и подумал, что жизнь его любимицы тоже сложилась таким удачным образом, если вспомнить в каком состоянии он ее нашел.       Каваки не был уверен, правильно ли понимал смысл слов Кейтаро, да и вообще саму книгу. За время чтения, когда еще Сарада была в Конохе, у него уже сформировалось определенное понимание: они с Кейтаро чем-то похожи, но жизнь Каваки стала разительно отличаться с тех пор, как он повстречал Седьмого, и должен ценить это. Каваки отвечал про себя, что безусловно ценит свою жизнь в Конохе. Жаль, некоторые люди бывают просто невыносимы… Но терпеть их он не обязан, ведь так?       Он так и остался лежать на застеленном футоне. Усталость все-таки настолько одолела, что можно уснуть прямо в уличной одежде и плевать на все. Каваки поймал пальцами раннее загнутый уголок страницы и загнул его вновь, да поплотнее, будто бы назло ворчливой Сараде. Хотел бы он посмотреть, как ее глаза вылетят из орбит, за пределы очков от этого действия.       Книга была благополучно отложена на другую сторону футона. Все тело охватила сладкая полудрема, глаза тяжело закрылись, и Каваки погрузился в воспоминания.       Первые миссии с командой Семь казались невозможными. И невозможными их делали Боруто с Сарадой: либо своими ссорами, либо бесили каждый по отдельности. Но, несмотря на серьезные разногласия, Каваки искренне считал Боруто своим братом, поэтому с ним можно было вести себя фривольно и хоть как-то контактировать, даже если под контактом подразумевался кулачный бой. А вот Сарада, мерзкая и дотошная, хотела, чтобы все было идеально. Да только она никак не понимала: Каваки не знает, что такое «идеально»… Как быть с этой мегерой он тем более понятия не имел. Иногда хватало просто рявкнуть на нее, чтобы наконец заткнуть. Но иногда она выдавала такое, что хоть на кладбище ползи, и этим создавала кучу препятствий, окончательно ломая ему мозг. Потом он как-то привык, и все сгладилось. А потом… началась заварушка с книгой, и Сарады стало слишком много в жизни Каваки, а это опасно для его мозгов и нервов. Хорошо, что она ушла…       Каваки прекрасно помнит, как в прошлом году, в летний зной, он бродил по Конохе. Новые сандалии так натерли ноги, что он решил и вовсе их снять и пройтись босиком. Дурак, чертыхнулся он на самого себя, ведь солнцепек стоял такой, что асфальт, казалось, готов расплавиться. Он тут же зарычал от боли и побыстрее натянул чертову обувь. Справившись с застежками, он услышал чьи-то вздохи, скрежет металла и короткие надрывные крики. Только сейчас Каваки стало ясно, что он находится возле полигона. И какой сумасшедший тренируется в такую жару? Но как только он увидел, удивление тут же испарилось, уступив место безусловному пониманию.       Конечно, Сарада. Кому же еще не сидится…       — Неугомонная, — цыкнул Каваки и собрался пройти мимо.       Сарада выглядела ох как неважно: вся мокрая от пота, очки чуть скосились набекрень, но она не помедлила поправить их привычным жестом, волосы похожи на черт знает что, а глаза… просто бешеные. Она всегда батрачила с таким усердием, будто результат ей нужен целиком весь и сразу, здесь и сейчас. Но тут она заприметила Каваки, и бешенства в глазах как ни бывало, теперь только легкое удивление.       — Каваки?       Он не хотел сбавлять шаг, но все же сделал это, да еще и с таким видом, будто его заставили. Повернув голову с таким же одолжением, он выжидательно посмотрел на Сараду.       — Я, конечно, всегда считал тебя долбанутой, — вместо приветствия прогудел Каваки, — но чтобы настолько…       Лицо Сарады исказилось от гнева. Очередное оскорбление, как же… Обычно он полностью игнорирует ее слова или наоборот, страшно огрызается. Пора бы уже привыкнуть... Но Сарада категорически не собиралась прогибаться под его паршивый характер.       — Ты там собственным ядом еще не захлебнулся? — дерзко бросила она в ответ.       — В такую погоду только фанатики тренируются, — монотонно ответил Каваки, проигнорировав колкие слова. — Посмотри, на кого ты похожа.       Учиха закатила глаза, не найдясь с ответом. Он просто дуб, не иначе, ибо как еще ему объяснить, для чего шиноби нужны тренировки?       — Потому что я… — было начала Сарада.       — Стану Хокаге, — перебил Каваки, изобразив скучное лицо и «говорящую» руку, — ага… Мне-то не затирай, а до Седьмого ты все равно не дотянешься. Как ни крути, нет в тебе столько силенок.       Сарада шумно вдохнула носом, и все ее тело заметно напряглось. Шаринган не замедлил с проявлением, и Каваки внутренне ощутил удовлетворение — он-таки задел ее за живое.       — Вот поэтому я и тянусь за Седьмым! — воскликнула Сарада и от злости кинула кунай острием в землю. — Чтобы не быть таким же оболтусом, как ты!       На лице Каваки не дрогнул ни один мускул. Что эта девка вообще может знать о его жизни? Они-то росли, окруженные родительской любовью, их детство было безоблачным. Но вот Каваки выпала совсем другая сторона медали. И снова — что они могут знать об этом? Вступать в спор на эту тему особой охоты никогда не было, ведь никакими словами он не сможет передать то, что пережил в детстве. Однако Каваки никогда не оставлял такие словесные поединки без ответа — всегда хотел, чтобы последнее слово было за ним. Да, объяснить он действительно не мог, зато мог сделать больно — так же больно, как и ему делали когда-то.       — И это меня называют чокнутым, — выкрикнул он в ответ и презрительно осмотрел Сараду с ног до головы. — Ты просто машина, которая тупо повторяет одно и то же. Мне уже кажется, что даже я больше человек, чем ты.       Сарада и вправду выглядела так, будто по ней проехалось нечто огромное и тяжелое. И уж слишком резко она реагировала на его слова. Обычно Сарада молча обижалась или бросалась короткими фразами, но сегодня ее состояние было каким-то… нестабильным. Каваки по своей природе не сенсор, но и не нужно им быть, чтобы не почувствовать эмоциональную расшатанность Сарады — от нее будто исходили какие-то колебания.       В подтверждение его мыслям Сараду начала бить мелкая дрожь, и вместе с этим уголок ее рта нервно задергался. Каваки не понимал, что она сейчас сделает: то ли заплачет, то ли в страшной ярости бросится с кулаками. Он не решался вымолвить ни слова и смотрел на нее, как на умалишенную. Однако в его взгляде не читалось раздражения, скорее, полная растерянность.       От себя Сарада могла сказать, что никогда не видела у него такого выражения лица: оно так забавно «опустилось», будто его застали врасплох. Она издала несколько коротких выдохов, затем, нервно хихикнула. После этого и вовсе последовал безудержный, почти истерический приступ смеха. Сарада чуть не плакала и держалась за живот. Черт знает, что на нее нашло, но, видимо, сейчас она не собиралась думать об этом.       — Меньше работать надо, — пренебрежительно рекомендовал Каваки и глянул через плечо. — Дикарка.       Под звуки ее хохота, который уже начал граничить с сиплым гоготанием, он поспешил покинуть полигон.       Тогда Каваки вообще не понял, что это было, но позже Мицуки все пояснил — Сарада испытала стресс и перегруженность. Каваки зло посмеялся про себя: надо же, учимся понимать людей, да еще как тонко. Порой он не узнавал себя прежнего, однако та самая дикость, с которой он прибыл в Коноху, до конца не испарилась, сколько ее ни вышибай.       Томо забегала по комнате и начала грызть ножку стола. Это и пробудило Каваки от долгожданного сна. Он обнаружил себя спящего в уличной одежде на застеленном футоне и покрытого кусочками засохшей лаванды.       — Не трожь имущество, псина! — он кинул ей красный мячик, который недавно подарил Иноджин. — Играйся лучше с мячом.       Томо послушно подбежала к мячику и начала гонять его по всей комнате, а потом и вовсе вгрызлась зубами. Да, за короткий срок взаимопонимание у Каваки с собакой выстроилось гораздо лучше, чем с людьми за несколько лет.

***

      Карин, успевавшая блокировать удары Сарады и одновременно отслеживать расход ее чакры, уже совсем устала надрывать горло.       — Не вижу контроля, не вижу контроля! — весь бой вопила она. — Плохо! Плохо! Хуже некуда, черт побери!!       Сарада остановилась, чтобы перевести дыхание, едва понимая, что говорит Узумаки.       — О чем ты думаешь? — Карин остановила бой и вгрызлась в нее требовательным взглядом. — С начала тренировки прошло не так много времени, а твоя чакра уходит с бешеной скоростью! Мне такой расклад совсем не нравится!       — Простите… — удивленно проговорила Сарада, но терпение Узумаки, кажется, уже на исходе.       — Не прощу никаких отговорок! — Карин потрясла указательным пальцем и отошла в сторону, к желанной бутылке воды. — Перерыв десять минут.       Плечи Сарады отчаянно опустились, она с надеждой взглянула на Карин, словно хотела попросить несколько минут, но тут же осеклась. Чем дальше шел их спарринг, тем быстрее Сарада выдыхалась и ненавидела себя за это. В отличие от нее, Карин сражалась безжалостно, думая только о победе. Может, с ее-то мастерством это легко, а может…       «Может, я просто выгорела?» — с горечью подумала Сарада и села у стены.       Когда Карин вдоволь напилась, подошла к Сараде, словно взбешенный коршун.       — Никогда не знаешь, сколько будет длиться поединок, и сколько чакры тебе предстоит использовать, — наставляла она. — У тебя много задач: выжить, распределить расход своей чакры наилучшим образом… — Карин ходила из стороны в сторону, говорила громко, много, почти задыхаясь. — Неужели Сакура ничему тебя не учила? — наконец обернулась она, с негодованием глядя на свою ученицу.       Сарада пристыжено кашлянула и решилась сказать:       — Почему же… у нас были тренировки, спарринги… Это не мамина вина, поверьте. В один из дней мне показалось, что я все усвоила, но…       — Но? — потребовала Карин.       — Чем дальше, тем сложнее. Этого оказалось недостаточно.       — Помоги мне, Ками-сама, — Узумаки вознесла глаза к потолку. — Конечно, недостаточно! Никогда не достаточно! Учиться и учиться!       Карин снова почувствовала сухость в горле и закашлялась. Как бы она ни любила Сараду, можно было поклясться, что однажды эта девчонка оставит ее без голосовых связок. Нередко бывали дни, когда Сарада, полная энергии, работала на износ. В такие моменты Карин просто обожала ее обучать. Но бывало и настроение, как сегодня — совершенно никудышное. Обычно Карин начинала агрессивно мотивировать ее, поддразнивать, рисовать картины несбывшейся мечты о посте Хокаге или слегка шантажировать выгоном обратно в Коноху, и это работало. Но, постигая личность Сарады с каждым днем, она понимала, что иногда нужна другая тактика.       — Давай, двигай, подруга, — небрежно скомандовала Карин и присела рядом с ней. — Мне ты можешь доверять. Рассказывай, что там у тебя произошло.       — Мне так стыдно, — Сарада провела рукой по вспотевшему лицу. — Стыдно, что я не справляюсь. Я слишком много думаю о том, чтобы стать лучше, но такое чувство, что становлюсь только хуже.       Карин была готова зарычать, как зверь.       — Что? Опять твои комплексы? Как же мне надоело с ними бороться! Вперед и только вперед, забыла? Ни на кого не смотри, ни с кем себя не сравнивай! Учиха Сарада такая одна, — Карин увидела, что ее слова не оказали должного эффекта и заговорила более тихо. — Не справляться с чем-то — это нормально. Ты ведь учишься и делаешь ошибки, и я, конечно, рада, что ты много требуешь от себя. Продолжай стремиться к лучшему, но не пожирай себя за ошибки, поняла? У тебя прекрасные сенсеи, в конце концов, ты ведь не хочешь их опозорить?       Сарада не удержалась от смеха. Но чувство стыда вновь взяло верх, озвучивая единственную мысль: как же Карин терпит ее столько времени?       — Я заметила, что иногда у тебя бывают такие… сдвиги. То ты работаешь, себя не жалея, то распускаешь нюньки. Не хотела я этого говорить. Решила, что сама догадаешься, но… — Карин выдержала паузу и снова заглянула Сараде в глаза. — Ты не становишься хуже! Да, бывают дни, когда кажется, что ты застряла на месте, но это не опускает тебя на дно. Тебе просто необходимо взять себя в руки, слышишь?       Сарада кивнула и почувствовала нечто вроде облегчения от того, что Карин так замечательно все понимает. Но она не может понимать это вечно.       — Сделай так, чтобы мне больше не пришлось об этом говорить, — со всей строгостью сказала Карин. — Глупо упускать возможность становиться сильнее. Закончим на этом.       — Карин, — нерешительно окликнула Сарада, и та сразу обернулась. — Простите меня за это.       — Прощу в следующий раз, когда увижу настоящую работу, — на лице Карин отражались сплошь строгость и негодование. — Учти, ты подводишь не меня, а себя.       — Хай, — кивнула Сарада, и когда Карин вышла из зала, прошептала себе под нос: — Столько времени потрачено. Пора смотреть на вещи по-другому…       Сарада не стала рассказывать Карин о сегодняшнем разговоре с Орочимару, чтобы не забивать ей лишний раз голову. Главное, что для себя самой все стало понятно, хоть и было достаточно больно.       Перед сном Сарада пошла в душ. Бросив полотенце и одежду на скамейку, она подошла к раковине и сняла очки. Оглушительная тишина комнаты почему-то действовала успокаивающе, и это несмотря на то, что в логове всегда было пугающе тихо. Сарада помассировала напряженные веки и приблизила лицо к запачканному зеркалу. Оттуда на свое отражение смотрела она же: обнаженная и безнадежная, еще и с покрасневшими, грустными глазами. Сарада почувствовала такое отвращение, что захотелось пробить зеркало кулаком.       — Ну, довольно, — вздохнула она, опустив взгляд на чуть ржавую раковину. — Сейчас ты примешь душ, переоденешься и пойдешь спать. И с завтрашнего дня станешь достаточно взрослой и серьезной, чтобы быть здесь, — избегая своего отражения, она прошла в душ и включила воду. — С завтрашнего дня ты не будешь похожа на хилую собачонку, которую все должны бесконечно жалеть, — она подставила руки под горячую струю и умыла лицо. — С завтрашнего дня сенсеи больше не будут тратить время на твое утешение.       Она произносила это с обжигающей сердце ненавистью. Пожалуй, так строго она никогда с собой не говорила и продолжала костерить себя, гневно зачесывая намокшие волосы назад. Когда горячие струи воды обволокли кожу, наступило долгожданное облегчение. Все, на сегодня она точно без сил. И как-то отступили друзья и родной дом, по которым изнывало сердце, и даже Каваки с той нелепой ситуацией.       Да, внезапный визит ЧоЧо и Мицуки чуть было не подкосил душевное равновесие Сарады, но, надо признать, Орочимару дал возможность отвлечься от тоски по дому и прочих дурных мыслей, которые с недавних пор имеют облик еще и Каваки. Простить его Сарада вполне могла, а понять оказалась еще не готова. Считать себя виновной в полной мере просто невозможно, ведь ничего дурного в своем действии она не видела: просто по обыкновению ответила на его письмо. Жаль, что пришло оно не в подходящий момент. Каваки разозлила эта выходка, Сарада не нуждалась в его словесном подтверждении, — она более чем уверена в своем ощущении, да и рассказ ЧоЧо только подкрепил эту уверенность.       — Надоело, — решила Сарада, выключая воду. — Пусть корчит из себя, что хочет, а у меня есть дела поважнее. Но для начала — сон и еще раз сон!