Память сердца

Теперь он прекрасно помнил этот день — восемнадцатое мая: было очень ветренно, да настолько, что соревнование по плаванию, в котором, кстати, участовал его брат, было под угрозой перенесения. Тогда Тэмин все утро потратил на подготовку и морил себя голодом, утверждая, что таким образом он добьется наибольшей эргономики и сможет с легкостью плыть на целых три метра в минуту быстрее, что казалось ему решающим фактором в победе над трехкратным чемпионом слизерина. Он вот только имени не помнит того парня, но знал, что победа ему точно не суждена, а это единственное, чего хотелось Тэмину — убрать с дороги ненавистных ему змей. Они попрощались еще утром: Тэхен пожелал ему удачи, а после начал сильно переживать, хотя знал, что все шансы у старшего. Брат ушел к озеру, готовиться и разогреваться, оставив Тэхена восвояси еще на несколько часов. Тогда он взялся дочитывать эту книгу «Преступление и наслаждение», где детектив в поисках серийного убийцы познакомился с одной из его жертв, а потом закрутил с ней роман. Больше всего его поразила та часть, когда тем убийцей оказалась сама женщина, и подумал: «как можно было этого не заметить?». За обедом его никак не покидала эта мысль, пока снова не появился Юнги. Он был явно чем-то доволен, но не говорил чем. Подначивал Тэхена к прогулке, чтобы тот точно не переживал, потому что, как ему казалось, переживать было нечего. — Все равно эти Хогвартские олимпийские игрища давно уже проплаченные, а сам знаешь — слизеринцы любят схитрить, — Юнги вел парня к озеру, где уже собрались толпы учеников и преподавателей, отчаянно болевших за свои факультеты под громкие ревы труб и лютнь. Тогда по природе своей Тэхен занервничал еще больше и решил сторониться толпы, поэтому они с Юнги встали поодаль от пирса и смотрели сквозь небольшой бинокль, поочередно делив его. — Сегодня твой брат вряд ли выиграет, — всматриваясь вдаль, сказал тогда Юнги. — Это еще почему? — Тэхен выхватил бинокль и сам посмотрел на Тэмина — подтянутого, высокого и уверенного. — Просто предположил, — Юнги ухмыльнулся и отошел, закурив. — Ну вот! Теперь из-за тебя я переживаю еще сильнее! — Тэхен ткнул в плечо старшего. После он стоял и внимательно следил за ходом соревнования, пытаясь высмотреть головы пловцов среди серой толщи воды, побулькиващей и волнующейся от порывов ветра. Спустя несколько минут музыка прекратилась, толпы замолкли, а несколько преподавателей забегали с одного конца пирса в другой — к павильону пуффендуя. Уже тогда Тэхен понял — что-то пошло не так, а сердце, итак трепещущее от волнения, заколотилось сильнее, становясь все тяжелее и тяжелее. — Что там за кипиш? Юнги? Юнги, ты тут? — он обернулся, а на месте примятой травы, где раньше стоял слизеринец, никого не было. Тогда Тэхен не обратил на этого никакого внимания и пошел к пирсу, борясь с невыносимой тяжестью в груди. Пробираясь сквозь всхлипы и оханья его однокурсников, он увидел серое тельце в желтых плавках, окруженное омрачневшими преподавателями и спасателями. Парень не видел его лица, видел лишь как еще совсем недавно полное жизни тело судорожно тряслось на серых досках, как вода спадала с рук и ног, оставляя влажные пятна на мантиях Крапенпуса, Стебль и еще точно кого-то, но он не запомнил. Тэхен бросился сквозь живую стену, пробираясь вглубь, крича и смахивая слезы, пока его тут же не остановил староста. — Пусти меня к нему, блять! Что с ним?! Я его брат — пусти! – Тэхен бился кулаками в Джинову грудь, пытаясь высвободиться из его хватки и совершенно не слушая, что ему тот говорил. — Юнги! Юнги! — окликнул Джин, — уведи его сейчас же. Отведи в комнату. И тут одна хватка сменилась другой, сменялись расплывшиеся в слезах картинки, а куча испуганных лиц сменилась одним, выражавшим еще больший ужас. Тэхен не помнил, как они оказались в лесу, но точно что-то говорил сквозь плачь и вздохи, пока слизеринец вел его под руку, что-то бесконечно спрашивая и твердя. Друзья ушли и в полной тишине Тэхен внезапно поднялся с земли и со всей силы ударил Юнги по лицу, отчего тот тут же грохнулся на землю. — Ты знал! Ты точно знал и ничего мне не сказал! Ты знал, что все так закончится и не предупредил! Не остановил Тэмина! — Я не понимаю, — Юнги поднес руку к носу, пытаясь остановить кровь. Он хватался за голову и пошатывался. — Ты сам мне сказал, сука! Ты говорил, что он не выиграет сегодня! Ты знал, что он умрет! — Тэхен, ты ошибаешься, пожалуйста, послушай. Я не желал зла… — Заткнись–заткнись–заткнись! — крикнул пуффендуец и снова набросился на слизеринца, всматриваясь в его лицо опухшими глазами. Он схватил Юнги за воротник и тряс его, пока тот, не сопротивляясь, прятал лицо. — Поверь мне, я не знал, что так все закончится… — Ах, ты не знал, как все закончится! Знаешь что? Я тебе не верю! В самый блядский последний момент ты предвидел это и съебался! — он отпустил Юнги и, нервно размахивая руками, — Блять, я… я просто ненавижу тебя. Даже блять не пытайся оправдаться, нет, заткнись! — Тэхен зарыдал. Юнги пытался подобраться к нему, хотя бы коснуться, но тут же его руки были смахнуты, а самому ему пригрозили еще одним ударом, отчего тот в растерянности отошел и сел на землю в метрах двух, наблюдая, как плечи его друга подрагивали, а с глаз катились слезы, пока он заново не зашелся: — Уйди. Исчезни, прошу. Я… я хочу, чтобы ты просто исчез. Ты что, не услышал меня? Я не хочу иметь ничего общего с тобой. Уходи, пока не поздно, — Тэхен уставился в лицо Юнги: кровь перемешалась со свежими слезами, тот вытерся мантией и потянулся к карману. — Не говори так, пожалуйста, — старший тихо всхлипнул. — Я сказал тебе — исчезни! Меж сосен тут же вспыхнул свет. Тэхен упал за землю и увидел сквозь полуприкрытые веки Юнги, державшего в руке палочку. Тело младшего онемело, он не чувствовал абсолютно ничего, а мог лишь наблюдать — передраздраженными глазами мелькали силуэты: Юнги и парень рядом с ним, дурно пахнущий цветами. Видел палочку и флаконы, один за одним прячущиеся в карманах наплечной сумки. Тэхен постепенно угасал, а сознание медленно, но верно утопало в беспросветной пустоте. Тело будто пульсировало и неприятно сдавливалось в области рук, но он все так же не мог пошевелиться. Иногда ему удавалось открывать глаза и видеть коридоры родной школы, а рядом – сверкающие светлые волосы и пухлые губы — их обладатель тащил наперевес Тэхена, постоянно поправляя спадающую с плечей голову. Еще немного и абсолютная тишина, сбиваемая гипнотическим тиканьем часов. Тогда он проснулся и впервые швырнул будильник в стену, зарыдал. А потом, ночью, пробрался в лазарет, где под тонкой простыней с еще влажной кожей покоился его бездыханный брат, уже на той же неделе нашедший свое пристанище под полуметровой толщей земли на кладбище Святого Геогрия в Лондоне. Нет, ему это точно не приснилось. «Такое не может сниться» — подумал Тэхен, сидя в своей комнате, дрожащий от холода и плача. Не найдя утешения ни в одном из находящихся в комнате предметов, он бросил взгляд на прикроватный столик, на котором мирно лежала «Преступление и наслаждение». В тот же день он снова бестактно ворвался в комнату Юнги и вновь закричал. Он рассказал все, что, как оказалось, вспомнил. Снова плакал и размахивал кулаками, пока Юнги молчал, не поднимаясь с места. Он улыбался мысли, что ему приходится пережить это вновь. — Зачем ты это сделал? — крикнул Тэхен и подошел совсем близко к другу. — Я был напуган. Ты сказал мне исчезнуть, и я… — Зачем ты тогда снова ко мне пришел? Зачем подверг меня опасности, зачем молчал? — Тэхен снова схватился за воротник мантии слизеринца и поднес панихидное лицо Юнги так, чтобы тот наконец посмотрел на него, — Как ты мог… даже тогда просто молчать и врать мне в глаза? Я доверился тебе, я… я… — Я не хотел, чтобы все закончилось так. Я хотел оправдаться, я сам бы тебе все рассказал… — Да? И когда же? Как тебе верить сейчас, когда ты врал мне полгода. Может ты и тогда врал? Может, все что происходит — очередной план для тебя, а я снова под каким-то ебучим гипнозом? Наиграешься и избавишься, да? — он отпустил слизеринца и опустил голову, пряча глаза за собственной рукой. — Нет, — Юнги опустил взгляд. — А откуда мне знать? Откуда мне знать, что ты и сейчас не врешь? У тебя была тысяча возможностей мне все рассказать, но ты решил просто врать. Знаешь что? Отдай все, что ты забрал у меня, — процедил сквозь зубы Тэхен и притопнул ногой, — и даже не появляйся у меня на глазах, иначе ты об этом точно пожалеешь. — Хорошо, только… — Юнги подошел к шкафу, отворил фальшпанель и достал оттуда несколько металлических скляночек, сложив их в такой же миниатюрный мешочек. — Что? – Тэхен выхватил мешочек. — Просто знай, что я не хотел вредить ему. Ты больше не увидишь меня, я обещаю, если мои слова для тебя значат еще хоть что-то, но поверь мне, я… — Забудь. Просто, — в уголках тэхеновых глаз снова покатились слезы, он спрятал лицо в собственной ладони и отвернулся, — просто забудь. И он ушел. Очень тихо и аккуратно, он ушел, внутри все так же сгорая от горечи и разочарования. Он добрел к своей комнате и уселся на кровать, сначала борясь с нарастающим комом в горле, раз за разом высчитывая до десяти и глубоко дыша, но только в его голове возникала мысль о произошедшем, только возникал хоть единый образ, он начинал рыдать, забывая о считалочке, хватаясь за волосы и глотая воздух. Стараясь быть как можно тише, он всхлипывал и прятался в углу комнаты. Иногда успокаиваясь и вытирая слезы, он принимался гневаться: точно на Мина, а после и на собственную глупость; а осознавая всю абсурдность происходящего, он начинал тихонько посмеиваться, после — вновь плакать. В его памяти возникал Юнги, улыбающийся и смущающийся, бегущий вслед за ним на переменах, в который раз проносящий пиво в комнату и глупо отшучивающийся. Прямо сейчас на месте, где еще вчера они лежали вместе и чуть ли не признавались друг другу в любви — сейчас лежит один Тэхен, ненавидящий себя за это. В какой-то момент плакать он перестал, как и появляться на уроках. К нему даже заходила Мэри и обеспокоенно расспрашивала, не случилось ли чего страшного, а Тэхен отмахивался и утверждал, что просто приболел, но и тут его чуть ли не затащили к медсестре. Чудом он избежал всех вопросов и благополучно получил свой школьный отгул, что позволяло ему вообще не покидать четырех стен своей затхлой комнатушки, где в глухой злобе он швырялся вещами, закусывал губы, нервно чесался и душился подушкой. Несколько раз он пытался написать письмо отцу, но не находил ни подходящих слов, ни какого-либо желания возвращаться домой и смотреть в глаза своим родным. Вечером, за три дня до бала, почтовая сова доставила всего две строки его обеспокоенным родным:

«Я не приеду.

Тэхен»

Он не знал, чем будет заниматься, поэтому уже после решил посвятить это время учебе и только ей, но боялся передумать и все-таки вернуться домой, показавшись таким образом чересчур легкомысленным и свойственно ему непостоянным, хоть и знал, что никто кроме него самого, его не осудил бы, что, конечно, немного и успокаивало. Наконец, спустя несколько суток беспрерывного истязания себя голодом, он выбрался из комнаты, но лишь затем, чтобы стащить с кухни себе что-то съестное, а в тот день подавали его любимые яблочные пироги. Сварливый имп застукал его,начал пищать, а после — все-таки признал в Тэхене парня, который когда-то попытался помочь на одном из обедов. Карлик подбил ошалевшего Тэхена, что-то пробурчал на их языке и притащил сверток, в котором лежали свежие фрукты и довольно зашипел сквозь палец. — Ник-к-к-ому не ковори, — тот прошептал сквозь выбитые зубы. После, Тэхен вернулся к себе уже в чуть более приподнятом настроении и наконец-то поел. Казалось, во время пищи ему удалось совсем забыть о гнетущих его мыслях, и, обливая пальцы апельсиновым соком, он впервые за несколько дней слабо заулыбался, пока под его взор не попал тот мешочек, манящий горечный. Он достал несколько колб и один сложенный листочек. На нем — портрет. Тэхен узнал свою манеру и узнал изображенные на бумаге лица — это он и Юнги. Без задней мысли парень скомкал его и принялся откупоривать первый флакон — их знакомство, второй флакон — здесь они вместе драили котлы в кабинете зельеваренья и гуляли после уроков. Он вдыхал белесый дым, сверкающий и легкий, чувствовал, как в ранее не ощущавшейся пустоте возникали образы, выстраивающиеся в одну стройную цепь воспоминаний и вызывающие неконтролируемые эмоции — больше радость — ему приходилось переживать каждый момент вновь, и он противился чувствам как мог, давая своим мыслям непередаваемый привкус меланхолии и горечи. Он снова заплакал, но все же потянулся к флаконам, не успевая до конца осознать вернувшуюся к нему череду событий. И тут в его сердце будто что-то загорелось, а перед глазами появился он сам. Он смотрел на себя со стороны, улыбающегося и довольного, медленно тая, чувствуя гуляющий холод на шее и возникающие мурашки. В голове проносятся мысли с непривычной ему скоростью, непривычного содержания, они не находили места в голове, витали и мелькали обрывками слов. — Сирень. Приневоленная Тэхеном обида вдруг отступила вспышке, бесконтрольной расплывающейся по телу, отдающей тугим потягиванием в низу живота. А после замешательство, волнение, растущее в тревогу, и накатывающая нега. А после запах меда и собственного дезодоранта и снова мысли, слова и цвета. И следующий флакон — слово за словом проносятся в голове, обрывисто и быстро. Вместо звуков — их ощущение, вместо картин из прошлого — обрывки, во всем сосуде водоворот из грубо вырезанных частей, которые слабо поддаются какому-либо анализу. Он несколько раз видел свое лицо вновь, а после видел свои руки, видел сигареты, видел Чимина, нависающего, целующего пылко и умело, но в противовес чувствовал отвращение, злобу и, кажется, безграничное море вины, непрекращающейся, обволакивающей, от которой дрожит в поджилках и холодеет внутри. Это обилие образов кружило ему голову, заставляя лишь недоумевать всему происходящему. Он снова внимательно рассмотрел флаконы: потрескавшиеся, затертые у горлышка, холодные, не такие, как с его воспоминаниями. Кажется, у него сейчас крепко примерзнут пальцы к стенкам. От тяжести, Тэхен прилег в кровать и укрылся, пытаясь согреться от внезапно возникшей прохлады, но эти чувства не покидали его всю ночь. Парень плакал с широко распахнутыми глазами в унисон уже невиданным оттенкам, он плакал, только потому, что не мог остановить бесконечный поток слез, вызываемых отзвуком чужих переживаний. Он словно смотрел фильм, героем которого оказался, но вместо быстротечно сменяющихся кадров – чувства, всевозможной тяжести, иногда знакомой, а иногда совершенно инородной. Все прекратилось только он уснул, впервые не проживая никаких чудных сновидений. И проснется он так же, пусто и неуютно, словно только прикрыл глаза, а ночь бесследно ускользнула перед будничным утром. После этой ночи он точно для себя что-то осознал. Тэхен считал себя достаточно глупым, но все же сложить дважды два ему удалось. С великой болью он принимал все разумные доводы, противясь своей злобе и тяжело придыхая, он все размышлял, копаясь уже не в своих воспоминаниях и чувствах. «Неужели это все от меня» — он боязно спрашивал себя. Этим утром он старался не вставать с кровати, потому как предбальная суета его вгоняла в его тоску и сбивала с внутренних размышлений. За дверью доносились смешки и возбужденные обсуждения, кажется, он даже слышал свое имя несколько раз, что удручало его больше и напоминало о собственном одиночестве. Ему казалось, что точно такие же возгласы можно было услышать из каждого уголка школы, из каждого коридора и душевой. К большому сожалению Юнги источником таких же звуков был злосчастный Чимин, который где-то в гостевой хохотал в окружении его свиты, обсуждая очередную запланированную пакость, которую они точно решат совершить на балу. Но теперь, полный решимости и злобы, он ждал его сам, зная, что Чимин точно бестактно нагрянет к нему: Юнги уставился в дверную ручку теребя в руках палочку, злобно поглядывая на время. И к его счастью, Чиминовы каблуки отстукивали по полу все четче и громче, пока сам Пак не появился в дверном проеме с костюмом в руках. — Смотри, что я тебе подготовил. Ты не сможешь отказаться, — парень вытянул перед собой костюм, прошитый параллельной изумрудной нитью, и принялся любоваться, — сегодня в шесть я буду тебя ждать у холла. И, боже, прошу, причешись – выглядишь ты так себе. — Иди-ка ты нахуй, Чимин, — спокойно возразил Юнги. — Что, прости? — Я передумал. Я никуда с тобой не пойду, — он поднялся с кровати, держа наготове ивовую палочку. Чимин рассмеялся. — Это что шутка какая-то? — парень улыбнулся и протянул руку к подбородку Мина, но тот сразу же ее отмахнул, — Ты серьезно? Ты забыл о нашем уговоре? — Нет, я все прекрасно помню, — Юнги приставил палочку к груди Чимина и от злости нахмурился, — иди и расскажи ему все — мне похуй. Твои «уговоры» меня уже порядком подзаебали. Можешь рассказать ему во всех детальных подробностях, можешь кричать, можешь биться об стену головой, но в мою комнату ты больше не придешь. А если все-таки осмелишься — я проверну с тобой дело куда серьезнее, чем то, что сделал с ним. Я обещаю тебе, ты больше не захочешь никого и никогда, и не дай бог ты решишь рассказать об этом всем остальным или директору — ты окажешься там, где и тэхенов бедный братец, но в куда хуевом состоянии. Мы с тобой договорились? — он так же спокойно закончил, опуская палочку к паху Чимина, — Вон. Из. Комнаты. — Но… Тэхен, он ведь тебе… — Ты проебался. Твой план — хуйня, ведь кто-то не рассчитывал, что я сам ему все расскажу, — Юнги резко отрезал. — А как же… — Никаких «как же». С этого дня мы не знакомы, я для тебя — никто и звать меня никак. Съебывай, — слизеринец прошипел и вернулся в собственную кровать. Костюм тут же оказался на полу, а Чимин за дверью, что вызвало у Юнги неописуемую гордость за самого себя. Он выглянул в окно и принялся следить за проплывавшими на поверхности льдинами, за косяками мелькающих чудных рыб и русалок, скалящихся в его окно. Юнги поскалился им в ответ и закурил в полной долгожданной тишине, в попытках заместить остатки цветочного запаха, но тут же закашлялся и скривился. Кашель его разразился, на глазах проступили слезинки, и он спугнул несколько рыбок за окном. В дверь снова постучали и он, давясь, зашагал к двери, вдавливая ноги в пол. — Блять, я же просил сюда больше не приходить! — Юнги отворил дверь, — Тэхен? Ты что здесь делаешь? — он впустил гостя в дымную комнату, — Там ведь в сейчас все собираются, тебя никто не видел? — Да нет, меня видели все. Но как-то без разницы, — Тэхен осмотрел комнату и притопнул носком ботинка, — Ах да, вот, — пуффендуец протятнул два флакончика, — кажется, это твое, — парень грустно ухмыльнулся. — Зачем мне это? Они уже непригодны ни для чего, можно смело выбросить, — Юнги немного попятился. — Ну теперь понятно, как ты их перепутал. Здесь были твои воспоминания, Юнги. Вот, в общем, держи. И это тоже возьми, — Тэхен протянул аккуратно сложенный пополам листик, который ранее уже точно был скомкан несколько раз, — потом прочитаешь, ладно? Юнги озадаченно кивнул. — Ладно, я пойду. И как прочитаешь — даже не думай меня о чем-то спрашивать. — А когда… прочитать? – Юнги притих от нарастающей интриги и неподдельного страха. — Не позже шести. А потом Тэхен тихо попрощался и ушел также внезапно, как и пришел, вновь оставив слизеринца наедине, но уже точно сбитого с толку. Юнги выбросил окурок в урну и присел, потирая дрожащими пальцами золотистые узоры на письме и рассматривая серебристый потертый флакон. Он откупорил баночку и вдохнул дурманящие остатки, погружающие душу парня в отзвуки собственного терзания. Юнги не знал, что там было раньше, но от впитываемых ощущений и образов у него холодело внутри — тут он и понял, что мог туда поместить. От этого понимания его глаза распахнулись шире, и он плюхнулся на кровать, закрывая ладонями собственное лицо. От бумаги в его руке приятно пахло медом и сладостями, и он принюхался внимательнее, словно пытаясь уловить вместе с запахами содержание письма. Он спрятал лист в ящик стола, и ушел в душ, а вернувшись, тут же достал его, не в силах удержаться:

«Я все еще хочу на бал»