Сломленные

Тихий стук в дверь, такой неуверенный, режет тишину. Сириус сразу понимает, что это Рег. Улыбка скользит мимолётная и злость на мать вытесняет нежность ему неприсущая. Регулус, трогательный, хрупкий и нескладный, мнется у двери, потому что наверняка принес ужин брату, несмотря на запрет Вальбурги. — Заходи, мелкий. Дверь со скрипом приоткрывается, Регулус неуверенно заглядывает, пряча взгляд в пол, ставит прикрытую салфеткой тарелку на ближайшую тумбочку и теребит в пальцах край белоснежной рубашки. — Я подумал, что ты захочешь поесть. Сириус наклоняет голову и думает о том, что он, должно быть, дерьмовый человек, раз хотел бы не поесть, а чтобы Рег с ним остался на ночь. Наверное, он просто сходит с ума. — Посидишь со мной? — с губ срывается совершенно неожиданно, вдруг вторя мыслям. Рег поднимает голову мгновенно, смотрит, будто бы не верит услышанному, и у Сириуса сердце пропускает удар от взгляда, насквозь прожигающего доверием и немой просьбой не отказываться от своих слов. — А можно? На губах тлеет улыбка лёгкая, Рег подходит медленно, будто Сириус его прогонит через секунду, как нашкодившего котенка, будто бы оттолкнет от одного неверного движения. Будто бы все, чего Регулус боится — это равнодушного взгляда Сириуса. Садится на постель рядом, но не слишком. Боится, дрожит почти, а у Сириуса сердце ускоряется с каждой секундой, марши отбивая бешеные. Слишком далеко. Сириус берет за руку осторожно и к себе тянет прямо в объятия, чтобы кожу кожей чувствовать и губами к виску, зарываясь носом в кудряшки. Рег пуганным воробьем застывает, прикрывая глаза. Впитывает в себя мгновение, запоминает, будто бы в последний раз Сириус с ним так. Он готов подскочить при первом же скрипе половиц, сделав вид, что ничего не было, но как же, черт возьми, он хочет сидеть так вечность. — Ты хотел бы остаться? Сириус ломким шепотом говорит, мазком задевая губами треугольник родинок, что шоколадной крошкой рассыпались по скуле. — Хотел бы со мной? Рег тянется навстречу, поворачиваясь, чтобы взглядами встретиться. Чтобы понять наверняка, не врёт ли Сириус, не издевается ли. Носом неловко задевает, кожей ощущая дыхание сбитое с привычного ритма. — Я хочу, — едва слышно, будто бы в страхе, что слова, произнесенные в голос, ударят тяжеловесной правдой наотмашь, заставят сомнения зародиться и глубинной опаске. Все это неправильно, их посчитают безумцами, позором семьи, но Регулус не может не потеряться во взгляде Сириуса. Тонет, как парусная шхуна под шквалом штормового ветра, в водовороте погибает на совершенно добровольных основаниях. — Не бойся. Голос Сириуса — опора, которой Регулус доверяет без сомнений. — Никогда. Сириус тянется навстречу, накрывая своими сухими губами его дрожащие: трепетно, мягко, аккуратно. Он не может быть с Регулусом резким или грубым. Это кажется непозволительным, будто Рег особого обращения требует, как произведение искусства. Регулусу кажется внезапно, что ни с кем и никогда он не будет счастлив, кроме родного брата, которого любит больше всех из живущих, и с кем никогда не сможет быть вместе. — Мы можем сбежать вместе отсюда. Мысль вырывается мгновенно, шепотом в губы: тайная, запретная, желанная. Сириус смотрит неверяще, берет лицо в ладони. — Я с тобой хоть на край света, знаешь? — Теперь знаю.