Сломленные

Регулуса рвет на части. Он — одинокое дерево в шторм, которое с корнями выдирает из земли случайным порывом. А Сириус ведь даже не знает, что он порыв, что он шторм, что он виноват. Регулус идёт по по краю башни, едва не срываемый ветром в пучину звёзд и покоя. Он думает, что бы сказал Сириус, если бы узнал, что Рег умереть готов, чтобы брат просто вспомнил о его существовании. Рег в драки врывается ураганом, слепо и с только лишь одной мыслью, что в голове опухолью пульсирует: "заметит ли Сириус?". Боль оглушает, когда чей-то кулак с хрустом попадает в ухо, а перед тем, как погрузиться в мягкую темноту, Рег замечает удаляющуюся спину брата. Сука. Рег все время на грани, на тонком льду и без шанса на нормальность, на волоске от смерти, которая (ну а вдруг!) привлечет внимание Сириуса, который, кажется, совсем потерялся в своих обожаемых Мародерах. Регулус никогда не чувствовал себя настолько одиноким, как когда Сириус впервые ушел и с очевидной уверенностью расставил приоритеты. Он не возвращался, а Рег, будто верный пёс плелся следом. Каждый раз с надеждой в глазах, что в этот раз будет иначе. Что Сириусу он, черт возьми, нужен. Что он хоть кому-то нужен. Поднимается на башню, путь выученный назубок уже давно. Каждый камешек под ногами знаком и привычен. Регулус становится на парапет, балансируя между бездной и реальностью, жизнью и смертью, не зная, чего он хочет уже. Глаза закрыты, а каждый шаг отдается взрывом адреналина, по телу обжигающей волной подходит, электрическим импульсом по мозгу. Дыхание вырывается со свистом и смешивается с ветром, который нашёптывает опасные мысли, что раньше не становились такими явными. Регулусу кажется, что сейчас он готов сделать шаг и станет легко. Наконец-то вместо боли, раздирающей внутренности, выбивающей почву из-под ног, придет долгожданное спокойствие. Но внезапно все обрывается, когда Рег чувствует, как кто-то хватает его за руку и дёргает на себя. С ног сшибает не падение в чьи-то объятия, а до боли знакомый запах, который заставляет жмуриться упрямо и сжимать кулаки. — Какого хрена ты делаешь? Сириус зол. Регулус чувствует это сразу. Его голос — раскалённая сталь, и марево воздуха, дрожащее от жара. Сириус — одна сплошная ярость, сконцентрированная в напряжённых мышцах и клокотание в груди около бешено бьющегося сердца. — Тебе есть дело до того, что я делаю? Тебе есть дело до меня? Регулус открывает глаза и смотрит пристально в грозовые облака, что в радужках брата плывут. — Прекрати, ты же знаешь, что мне не плевать, — у Сириуса в голосе почти отчаяние. Регулус молчит, продолжая смотреть. Он не верит, уже не верит, хотя хочется этого до боли и ломоты в костях. Хочется обнять его крепко, носом в шею и чтобы все как раньше, чтобы не было этих месяцев забвения, будто бы отречения. — Ты же знаешь? — теперь отчаяние явственное, больное, злое. — Нет. Регулус вырывается, хотя хочется телом к телу, душой к душе. Смотрит, как глаза Сириуса расширяют в испуге, как он руки тянет инстинктивно ближе, пытаясь схватить. Рег на краю стоит, улыбка лёгкая трогает губы. — Если хочешь, лови.