Сломленные

Рег сидит накуренный до чертиков на коленях у какого-то Слизеринского мудака на курс старше. Ластится к нему по-кошачьи, пальцы свои тонкие в его волосы зарывает, на ухо шепчет что-то. Сириус хочет отвернуться, чтобы не смотреть, но не может. Делает очередной глоток виски из бумажного стаканчика. Дерьмо. Он не знает зачем пришел сюда, зачем смотрит так пристально, почему его так сильно бесит происходящее. Особенно взгляды Регулуса украдкой, что он бросает из-за плеча своего мудака. Проверяет будто бы, мелкий засранец, смотрит ли Сириус. Бесится ли. Ревнует ли. И то, и другое, и третье правда. Сириус отставляет алкоголь, чувствуя, как внутри тикает отсчет до взрыва, до точки кипения, которая уже чертовски близка. Пять. Ладонь Слизеринца ползет по колену Регулуса выше, а тот, будто бы, совсем и не против. Улыбается довольно, наклоняя голову по-птичьи. Придурок. Четыре. Рег тянется ближе, чуть голову откидывая, демонстрируя хрупкую шею и явственно выпирающий кадык. Взгляд Сириуса безконтрольно проходится по фарфоровой коже, замечает тонкие нити вен на бледной коже. Ему хочется ударить Слизеринца только за то, что тот видит эту картину, произведение искусства, на которое смотреть не положено никому, кроме Сириуса. Три. Мудак проводит большим пальцем по нижней губе Рега, касаясь той усмешки, что на этих чертовски красивых губах цветет. Сириус чувствует, как костяшки пальцев белеют от напряжения в сжатых кулаках. Два. Регулус позволяет парню поцеловать себя, сохраняя небольшую дистанцию между ними, держа ладони на груди Слизеринца. Один. Мудак без инстинкта самосохранения тянет Рега на себя, сокращая последние сантиметры между ними. Сириус видит, как брат морщится от резкого столкновения, как пытается восстановить расстояния (безуспешно). У Сириуса срывает крышу. Несколько шагов и пара опрокинутых чужих стаканчиков, после грубой расчистки пути к брату. Сириус хватает младшего едва ли не за шиворот, отрывая от Слизеринца с самой мерзкой улыбкой на планете. Рег, кажется, пытается возмущаться, но видя взгляд Сириуса замолкает, только быстрее перебирает ногами, пока брат тащит его в коридор из гостиной Слизерина. Молчание обволакивает густой поволокой, Рег пьяно опирается о стену, пытаясь устоять на ногах и одновременно смотреть Сириусу четко в глаза. На губах все та же усмешка не то издевательская, не то вызывающая. — Ты что творишь? — в голосе Сириуса сталь и злость, он руки на груди скрещивает в бессмысленной попытке отгородиться от Регулуса, не позволить себе в случае чего коснуться. Будто бы это поможет. Регулус фыркает пьяно, закатывая глаза, будто бы Сириус сказал какую-то глупость. — Уточняй, пожалуйста. Ты слишком часто мной недоволен, чтобы я так сходу понимал, что на этот раз. По какой-то причине эти слова глухой болью в груди Сириуса отдаются. Он винит себя каждый чертов раз, что Регулуса видит в коридорах, когда брат избегает взгляда, встречи, прикосновения. Сириус знает, что виноват. Знает, что оттолкнул. — Он тебя трахнет и выбросит, Рег, как старую игрушку. Так какого черта ты творишь? — слова вырываются почти змеиным шипением, будто знак и символ того, где на самом деле должен был оказаться Сириус еще тогда давно, когда только переступил порог школы. Но всегда важен выбор. Наверное поэтому, выбор в сторону Мародеров, а не Регулуса, ему никогда не будет прощен. Рег пьяно шатается, отрываясь от стены и делая шаг к Сириусу, также пьяно смеется, изображая карикатурную смесь ужаса и удивления, от которой Сириуса подташнивает. — Ужас какой! Надо этого избежать, да? — яд и издевку в голосе Рега слышно так явно, что Сириус непроизвольно морщится. — Ой, постой, ты ведь уже справился и с тем, и с другим. Поздно метаться, брат. Сириус сжимает зубы почти до хруста, каждый мускул напрягается, а взгляд острый, как бритва. Такой же острый, как лезвие отчаяния, что рвет на куски прямо в эту секунду. А Регулус наслаждается. Каждым моментом боли, каждой ее секундой, каждым проявлением на лице Сириуса, случайно выпущенном на свободу. Регулусу хочется коснуться губ, сжатых в нитку, морщинки на переносице из-за сведенных бровей, рельефно выделенных напряжением скул и желваков на них. Он чувствует безграничную власть в этот момент, когда брат так ярко чувствует вину. Регулус чувствует контроль, победу горькую на руинах собственного сердца, которое он оплакал уже давно. — Ребята сказали, что теперь ты трахаешь вашего отличника Люпина. Когда планируешь выбросить и его на помойку? Регулусу хочется добить Сириуса прямо сейчас, увидеть его сокрушение, посмотреть, как он осколками осыпается и ломается. На секунду кажется, что он видит в глазах брата этот надлом, которого Рег так отчаянно жаждет и, если совсем честно, боится. Всего на секунду. — Я люблю его. Ответ Сириуса сбивает Регулуса с ног, заставляя посмотреть изумленно, неверяще, будто бы маска пьяного балагурства и едкой насмешки слетает, давая Сириусу взглянуть на почти испуганного и разрушенного Регулуса, скрывающегося за мишурой. — Я люблю его. — Сириус повторяет, закрепляя эффект. — А ты ломаешь себя. Прекрати уже, Рег. Ты дорог мне, ты... — Прекрати! — почти рычит Регулус, отшатываясь от брата, как от чумного. В глазах сквозит неприкрытая недо ненависть и отвращение. — Иди к черту. Сириус разворачивается и уходит, чувствуя, что это решение — самое тяжелое в его жизни. Сириус уходит, зная, что никогда не скажет Регулусу, что любит его сильнее всех на свете, потому что Рег не откажется от семьи, не выставит на всеобщее обозрение их постыдную связь. Сириус уходит, а Регулус зажимает рот ладонями, чтобы из горла не вырвались глухие рыдания. Регулус готов был бы на что угодно, если бы Сириус просто дал ему знать. Если бы только позволил сделать выбор самому.