L'amour est-il plus fort que la mort?..

      Утро начинается не с кофе.       Ну, точнее, у нормальных, оно, возможно, с кофе и начинается, вот только едва ли после всего случившегося Ной может отнести себя к данному определению.       Так что да, ещё раз: утро начинается не с кофе. Утро начинается с Амелии, решительно и упрямо его на этот самый кофе приглашающей. Ну правда, едва ли стал бы кто-нибудь более или менее адекватный внезапно врываться в чей-то номер в семь утра, прокричав: «Ной, пойдём скорее! Тут рядом есть прекрасное кафе, я знаю, они подают самый невероятный латте!»       Впрочем, в её оправдание следует сказать, что, едва поняв, что её, кхм, вторжение, пожалуй, оказывается решением весьма поспешным, доказательством чего служит высунувшееся из-под одеяла недовольное лицо медленно продирающего глаза Архивиста, она тут же смущается, извиняющимся тоном добавляя:       — Ой… Извини. Не подумала, что ты мог спать. Кстати, а где Ванитас?       Только сейчас, начиная хоть немного трезво оценивать происходящее вокруг, вампир бросает краткий взгляд на вторую кровать — и тут же в недоумении смотрит на мадемуазель Руф, как будто та может дать какое-то внятное объяснение внезапному отсутствию его знакомого-соседа-друга-возлюбленного. Та, что вполне логично, лишь растерянно глядит на него в ответ, всем своим видом ещё раз подтверждая — не может.       Впрочем, долго гадать им не приходится, поскольку уже через пару минут Ванитас всё же появляется. Немного странным, однако, образом: откуда-то сверху влезает в окно отеля, после чего, окинув обоих ожидавших его вампиров совершенно обычным взглядом, с абсурдной для подобных обстоятельств невозмутимостью произносит:       — Доброе утро.       — И тебе того же, — отзывается Ной, стараясь сдержаться и не задать один-едиственный крутящийся в его мыслях вопрос: Какого чёрта?       — Я тут решил прогуляться по окрестностям, — заметив, наконец, их исступление, поясняет Ванитас. — И, кстати, кое-кто совершенно случайно передал мне весьма важную информацию.       Амелия и Ной почти синхронно поднимают глаза друг на друга, едва заметно кивнув в знак того, что они прекрасно уловили истинную суть этого «совершенно случайно».       — И что же это за информация? — в нетерпении вопрошает Архивист, и лишь после этого на секунду почти жалеет о том, что спросил это, боясь, что теперь-то, после столь прямого вопроса, уж точно ничего не узнает.       — Сегодня проклятие вторгнется на бал герцога Орифламма в Альтасе, — как ни странно, без особых колебаний тут же выкладывает все карты на стол Ванитас. — Оно уже засело в душе одной гостьи и планирует распространиться едва ли не на половину приглашённых. Но, что более страшно, так это факт того, что данное проклятие — искусственное. Созданное самими вампирами, чтобы вплетаться в вампирские же души. Благодаря тому же моему дорогому другу, которого мне посчастливилось встретить, я сумел даже раздобыть приглашения, — достаёт из одного из карманов неброские, изящно украшенные чёрными узорами конверты, после чего уточняет: — Два. Мадемуазель Амелия, ожидаемо, останется тут, а ты… Ты поможешь мне, Ной.       Небрежно-приказной тон, с которым Ванитас говорит эти слова, отчего-то неимоверно раздражает Архивиста; взбесившись едва ли не так же, как вчера, тот резко подаётся вперёд, громко спросив:       — И для чего же я тебе понадобился, скажи мне на милость?       — Ну, ты, как минимум, крепкий. Вон как тебя вчера прокусили, а сегодня уже и следа не осталось, — нарочито нахально ухмыльнувшись, объясняет своё решение человек. — Из тебя выйдет неплохой живой щит.       Эти слова окончательно выводят Ноя из себя; руки его сами собой сжимаются в кулаки, а гнев, кажется, вместе с кровью с бешеной скоростью циркулирует по венам. Приблизившись почти вплотную, вампир, уже совсем не скрывая своего негодования, задаёт следующий вопрос:       — И с чего ты взял, что я собираюсь помогать тебе?!       — Хмм… Потому что ты хороший? — машинально сжавшись под напором пылающего взора алых глаз, предполагает Ванитас.       — Отказываюсь, — отстранившись, холодно бросает Архивист. И что этот жалкий, пусть и такой прекрасный, человек о себе возомнил?! Достигнутое, вроде бы, вчера взаимопонимание моментально рушится, разбиваясь на мелкие кусочки. В этот миг Ной ненавидит этого человека больше, чем кого-либо другого на протяжении всей его жизни.       — Отказываюсь от твоего отказа, — продолжая нагло усмехаться, парирует тот. В эту секунду Архивист, кажется, хочет уже наброситься на него, вцепившись ему в волосы, выплеснув всё бушующее внутри возмущение, но тут, наконец, его прежде не особенно активный рациональный разум входит в игру. «Нет, я просто не могу упустить шанс ещё раз лицезреть Книгу Ванитаса в действии!» — напоминает он себе, успокаиваясь; вслух же произносит, всё ещё достаточно грозно, но уже куда более мирно:       — Запомни, человек, это не я помогаю тебе, всюду следуя за тобой, это ты помогаешь мне докопаться до правды во всей этой истории с Книгой.       — Без разницы, — хладнокровно бросает тот, и взгляд его, на протяжении всего этого времени сохранявший одинаково безразлично-спокойное выражение, становится лучшим тому подтверждением.       Постепенно его спокойствие передаётся и Ною, который медленно отступает, бросив опять, как и в прошлый раз:       — Прости. Я снова погорячился.       — Ты такой эмоциональный, боже… — отмечает Ванитас.       — Зато я честен с тобой и ничего не скрываю, в отличие кое от кого, — в этой фразе явно слышится отголосок пассивной агрессии, но Архивист произносит её уже так легко и беззлобно, что это теряет первоначальный свой смысл.       — Проехали, — не желая больше продолжать этот непонятный диалог, обрывает его тот. — Так вот, нам нужно будет слиться с толпой, понимаешь? Маски, эти их роскошные костюмы, все дела… Нужно срочно подготовить всё до сегодняшнего вечера.       — С этим я могу помочь! — неожиданно вызывается Амелия. — Кстати, просто к слову, я пришла пригласить вас в кофейню неподалёку, так что, думаю, мы можем обсудить все прочие подробности там.       Ванитас, кажется, не особенно одобряет данное предложение, уже собираясь сказать что-то вроде: «У нас не так много времени, чтобы тратить его на подобную ерунду», но, прежде чем он произнесёт это, Ной в очередной чёртов раз начинает говорить быстрее него, с какой-то даже надеждой в голосе:       — А у них там бывает тарт-татен? — одна только мысль об этом блюде заставляет Архивиста удовлетворённо улыбнуться, что, в свою очередь, вынуждает человека прикусить свой язык, так и не выказав своего недовольства. Ной замечает это, замечает, как его слова моментально влияют на мнение Ванитаса, и, пусть он и для самого себя с трудом признаёт данный факт, но он действительно наслаждается этим.       — Бывает! — радостно-воодушевлённо отвечает Амелия, накручивая на палец прядь русых волос от нетерпения. — Ну что, пойдём?       — Две минуты, я только оденусь, хорошо? — вместо согласия кидает Ной, и мадемуазель Руф тут же скрывается за дверью. Ванитас просто отходит к своей кровати, явно намеренно отвернувшись и давая тем самым Ною чуть больше личного пространства. Даже не пытается подсмотреть, на что тот скептически усмехается, не веря, что такие безразличные люди вообще существуют. Ноя ведь именно то и привлекает в человеческих существах, к которым он, несмотря ни на что, не испытывает естественной для вампиров ненависти — имея в своём распоряжении лишь ограниченное количество времени, они живут по-настоящему, делая все эти глупо-эмоциональные вещи; не усложняют всё, в отличие от самих кровопийц, которые в стремлении придать своей бесконечной жизни хоть какой-то смысл иной раз заходят слишком далеко, делая эту самую жизнь максимально унылой и распланированной.       Ванитас — не такой, какими Ною представляются люди. Ванитас, кажется, всеми силами скрывает свои настоящие чувства под всеми этими меткими фразочками и показной холодностью. Ванитас явно хочет выглядеть уверенным в себе, саркастичным и циничным, но Архивист, благодаря своей чёртовой эмпатии, явственно ощущает, что что-то тут не так. Душа Ванитаса, при всей его показной самодостаточности — уязвлённая, несчастная; таким людям, как он, Ной даёт весьма конкретное определение: сердца, пронзённые кинжалом. Вероятно, когда-то давно что-то или кто-то причинило ему невероятную боль, физическую или моральную, и воспоминания эти до сих пор, подобно тому кинжалу, застряли в его сердце; метафорический кинжал не так просто достать из плоти, а пока он там — оставленная им рана будет открываться вновь и вновь, гнить, болеть, и никогда не заживёт. Впрочем, несмотря на столь ясное понимание проблем подобных тому, Архивист не имеет ни малейшего представления о том, что с этим делать дальше, есть ли вообще возможность помочь кому-то, страдающему от всего этого. Всё-таки он знает Ванитаса слишком непродолжительное время, чтобы делать какие-то однозначные выводы о нём… Решив пока не думать об этом больше, Ной, наконец, направляется к выходу, не забыв оповестить о своей готовности выходить и соседа по номеру — пожалуй, только в этом факте их взаимоотношений он совершенно точно не может сомневаться.       Амелия уже ждёт их снаружи. Едва они выдвигаются — возвращается к наиболее актуальной на данный момент теме:       — Так вот. Как вы, возможно, уже узнали, моя семья… Обладает некоторым влиянием в определённых кругах, — эта формулировка, кажущаяся излишне официальной, практически за версту попахивает не такой уж и скрытой издёвкой, и Ной прекрасно знает, почему, памятуя о весьма неоднозначной репутации рода Руф. — Думаю, мне не составит труда достать всё необходимое. Доверьтесь мне. Всё будет готово сегодня часам к пяти.       На самом деле, вчера, встретив Амелию и узнав её фамилию, Архивист до последнего сомневался, что эта девушка, утончённая, элегантная — их родственница. Семья Руф всегда «славилась» своими тёмными делишками, о которых были наслышаны все вокруг, но никто никогда не имел достаточно доказательств, чтобы в чём-либо их уличить. В большинстве своём это были лживые вампиры, считавшие статус и деньги превыше чего бы то ни было другого. В любой другой ситуации Ной сделал бы всё возможное, чтобы отказаться от какого-либо сотрудничества с ними, но сейчас, в свете всей этой истории с проклятиями, это кажется меньшим из двух зол, так что Архивист не особенно переживает о правильности данного решения. Тем более, что и времени на раздумья не остаётся, ибо трое к тому моменту достигают кофейни.       Амелия тут же занимает столик, вопрошая своих спутников:       — Что будете заказывать?       — Латте с тарт-татеном, — тут же отзывается Ной.       — Хм… Сэндвич с эспрессо, — делает свой выбор Ванитас.       — Хорошо, — девушка незамедлительно передаёт данную информацию подошедшему официанту, добавив также: — Мне просто латте.       В ожидании своих заказов они, понятное дело, заводят какой-то не шибко информативный разговор, только лишь для того, чтобы скоротать время.       — Чёрт, всё происходит так стремительно, — между делом бросает Архивист. — Ещё вчера, даже встретив вас, я и представить не мог, что судьба распорядится именно так, что на следующее утро у нас будет уже так много общего.       — Жизнь непредсказуема, — философски замечает Ванитас, и в тоне его голоса снова слышится это уже знакомое Ною болезненное безразличие.       — Я вот тоже не думала, что… — Амелия смотрит в глаза вампира как-то иначе, проникновенно и долго, после чего, как бы мысленно одёрнув себя, продолжает, говоря явно не то, что намеревалась изначально: — Что обрету таких необычных друзей, как вы.       Ной даже не может сдержаться, чтобы не усмехнуться на это. Святая наивность! Зная кого-то второй чёртов день, с такой уверенностью называть их друзьями… Если она не совсем уж наивная идиотка, — в чём Архивист, зная слишком многое о прошлом её семьи, откровенно говоря, сомневается, — то, вероятно, за этими словами скрывает нечто куда более его беспокоящее. Ещё и эти её неоднозначные, намекающие взгляды… То, что Ной предполагает, явно ему не нравится. Амелия — совершенно точно не его соулмейт, он чувствует это, но и разбивать ей сердце в случае правильности его догадок тоже не хочет.       Разговор, кажется, заходит совершенно не туда. Они ведь пришли сюда отнюдь не для того, чтобы обсудить необычные обстоятельства их знакомства и уж тем более не для того, чтобы порассуждать об их дальнейших возможных взаимоотношениях. Используя это как прекрасное оправдание своему нежеланию сталкиваться с возможными чувствами Амелии к нему — он вполне себе ясно понимает, что лишь прикрывается этим, желая избежать неловкой ситуации, — Архивист тут же пользуется возможностью сменить тему, произнеся:       — Ну так что, каков наш план?       — Для начала нам необходимо будет разузнать обстановку, — тут же как ни в чём не бывало начинает Ванитас. — Нужно слиться с толпой, изобразить из себя типичных представителей местной публики. Ну, знаешь, такие высокомерные богачи весьма юного возраста, флиртующие с дамами налево и направо…       — Откуда ты знаешь, кто именно посещает подобные мероприятия? — подозрительно щурится Ной. Едва ли Ванитасу доводилось доселе бывать в Альтасе. Или всё-таки доводилось?       — Богатый жизненный опыт, — загадочно усмехается тот, после чего продолжает: — А потом… Если честно, я даже и не знаю, что потом, будем судить по ситуации. Вероятно, мне придётся использовать Книгу. Судя по всему, не исключено, что кто-то из зачинщиков всего этого будет присутствовать непосредственно там, так что следует также готовиться и к возможному нападению с их стороны.       С этими словами Ванитас весьма недвусмысленно косится на Ноя, как бы намекая, что именно с данной частью и может понадобиться его помощь. Уловив это, Архивист отзывается лишь едва заметной усмешкой. Неосознанно старается соответствовать самому Ванитасу, скрывая достаточно противоречивые в этот момент эмоции, пусть и получается у него из рук вон плохо, ведь нечто подобное для него попросту противоестественно.       — Хорошо, — коротко соглашается Ной. Вносить какие-то свои изменения ему абсолютно не хочется. В конце концов, Ванитасу лучше знать, ведь из них именно он наиболее заинтересован в успехе всего этого предприятия. Архивист… Просто помогает.       Зачем? Он в очередной раз не может дать себе внятного ответа на данный вопрос. Что влечёт его за этим человеком, этой тайной во плоти? Ной предпочитает оправдывать свои мечты о том своей природной душевной добротой, но есть и ещё что-то. Что-то, что не даёт ему покоя. Незнакомое чувство, которое он не может вписать ни в какой привычный шаблон.       — И как вампир может быть таким… ангелоподобным? — бросает вдруг Ванитас, пристально глядя на того, заставляя в очередной раз утопать в бесконечной синеве его взора. Сапфиры. Сапфирами светятся его глаза, вновь увлекая Ноя в какие-то далёкие мечтания, на несколько секунд лишая того способности более-менее адекватно воспринимать эту реальность.       — Я и сам не знаю, — предыдущая фраза кажется чистой воды издёвкой, но отчего-то Ною не хочется язвить в ответ; он лишь улыбается почти ласково, искренне, бросая к чертям все попытки выглядеть «круче» и увереннее.       Ванитас ничего не отвечает, потому как именно в этот момент официант выносит-таки их заказ.

***

      День проходит в подготовке к вечернему торжеству, активной и суматошной; Ной не устаёт удивляться вниманию Ванитаса к мельчайшим деталям и тому, сколь многое, оказывается, необходимо учесть, собираясь на подобное этому светское мероприятие.       Наконец, часам к восьми, они уже готовятся выходить, одеваясь по несколько устаревшей моде Альтаса. Ванитас, решив соблюсти все тамошние стандарты, попросил ещё утром Амелию найти ему что-нибудь классическое для таковых; в итоге он надевает расшитый серебряной нитью камзол глубокого синего оттенка, скрываемый такого же цвета жюстокором, со светло-синими кюлотами подо всем этим; поверх всего этого вытаскивает пришитое к рубашке пышное жабо, скреплённое брошью из сверкающего синего камня. Сапфира, как хочется думать Ною. Архивист же одевается чуть более нейтрально: тёмно-серый камзол с золотой вышивкой и серые же брюки более современного кроя. В этом он выглядит непривычно строго и сдержанно, чего требует ситуация, но что неизменно его напрягает. Волосы наполовину зачёсывает назад, оставив часть чёлки свободно спадающей на лицо, в то время как Ванитас свои привычно собирает в низкий хвост за спиной, тщетно пытаясь также пригладить непослушные прядки у лица, которые слишком различаются по длине, чтобы лежать ровно. Только рассматривая того в процессе сего действа, Ной отмечает необычную, пожалуй, для мужчины длину его волос и их уникальный оттенок: не совсем чёрный, как кажется при мимолётном взгляде, но иссиня, переливающийся всё время разными оттенками, от индиго в темноте до небесно-голубого при ярком освещении. Именно это, в частности, и делает Ванитаса таким невероятным. Ну, или что-то другое, что Ной ещё не в силах до конца разгадать.       Убедившись, что они выглядят совершенно точно подобающе ситуации, они отправляются в Альтас. Вход в иное измерение Ванитас каким-то чудом находит достаточно быстро, и Архивист не решается спросить, знал ли он заранее, где тот расположен или просто почувствовал. Чтобы зайти туда, однако, пригождается Ной — его, вампира, Альтас впускает незамедлительно, открывая дорогу и крепко ухватившемуся за его руку человеку. «Вряд ли он смог бы зайти без меня, — сомневается Архивист. — Значит, и это предусмотрел? Экий хитрец…»       Границу между мирами они пересекают достаточно легко — куда проще и быстрее, чем Ной мог бы предположить. Чёрт, да даже путешествия на человеческом транспорте требуют кучу всяких заморочек с документами и тому подобным, а тут всё просто: если портал принимает тебя за одного из «своих», то ты просто спокойно проходишь через него без особых происшествий.       Альтас-Париж. Лежащий по ту сторону перехода, он является практически идентичной копией Парижа людей — со своими, конечно, особенностями. Это место целиком и полностью создано для вампиров — людям здесь совсем не рады, воспринимая каждого из них, попавшего сюда, как нарушителя размеренного уклада жизни, к коему местные вполне себе привыкли. Здесь им не угрожают церковники и прочие враги из человеческого рода. Ной знает также, что имуществом в Альтасе в основном владеют состоятельные семьи, обосновавшиеся здесь на века — и семья деСад, частично, тоже относится к таковым, чем неустанно пользуется Вероника. Но иногда его приобретают и более молодые вампиры по самым разным причинам: тут оседают те, кто временно или постоянно не в состоянии в случае чего противостоять людям, либо те, кто попросту не хочет этого делать. Большая часть знати, впрочем, имеет владения и здесь, и в человеческом мире, между которыми вечно перемещается. Словом, среди вампиров к Альтасу относятся по-разному: кто-то видит его лишь местом развлечений для элиты, а кто-то — своим родным домом. Сам Архивист пока не формирует о том конкретного мнения. Лишь одно остаётся фактом: все мало-мальски важные для них мероприятия проходят именно тут, и сегодняшнее не становится исключением.       Быстро преодолев расстояние, отделявшее их от дворца герцога Орифламма, Ной и Ванитас уже оказываются перед этим самым зданием — огромным, величественным особняком, возвышающимся среди прочих построек едва ли не до небес. Охрана на входе бегло просматривает их приглашения, после чего им тут же позволяют войти — всё это, опять же, происходит достаточно просто, без лишней бюрократии, к которой Ной уже успел привыкнуть за время жизни среди людей.       Когда они заходят, празднество как раз только начинается. Им открывается вид на громадный зал, заполненный не меньшим количеством людей — кто-то уже танцует, кто-то берёт напитки, кто-то переговаривается со знакомыми… Шум голосов наполняет помещение, отчего даже воздух вокруг делается каким-то душным. Не успевает Ной сконцентрироваться на всех красотах этого места, как в дальнем углу он замечает мило о чём-то беседующих Жанну и Доминик.       — О, это же моя сестра!.. — обрадованно кидает он, собравшись было уже приблизиться, но Ванитас тут же останавливает его:       — Мы тут не за этим. Лучше смотри внимательнее, вдруг увидим уже сейчас что подозрительное.       Поначалу тот хочет что-то возразить, но в итоге может лишь согласиться — сейчас актуальными становятся другие цели. Впрочем, на двух стоящих рядом друг с другом девушек он всё же изредка поглядывает, радуясь, когда те вдруг выходят «проветриться».

***

      — П-пойдём в коридор? Тут становится слишком жарко… — неуверенно предлагает Доминик. Их разговор сегодня ничем не отличается от прошлых; они общаются как две достаточно близкие подруги, находя друг в друге интересных собеседниц, но Доми продолжает — вероятно, небезосновательно — надеяться, что когда-нибудь ей удастся повернуть их общение в несколько иное русло.       — Хорошо, — с улыбкой соглашается Жанна; её тонкие, бледные пальцы переплетаются с пальцами Доми, заставляя ту вздрогнуть, будто бы электрический ток расходится по всему её телу. Заметив это, она вдруг тактично вопрошает: — Эй, ты в порядке?       — Да, спасибо, всё нормально, — излишне, пожалуй, быстро бросает в ответ та, стараясь говорить это максимально чётко и понятно, хотя от смущения слова будто бы застревают в горле. «И куда же делась вся твоя уверенность, Доми?! — с укоризной спрашивает саму себя. — Растаяла тут, подобно льду на солнце, от одного чёртового прикосновения…»       Жанна окидывает её оценивающе-проницательным взором, явно сомневаясь в правдивости её слов, после чего они, действительно, направляются в коридор — почти такой же просторный, как и главный зал. В тишине доходят до большого окна в самом дальнем его конце, около которого и останавливаются.       — М-мне нужно поговорить с тобой, — неуверенно почти что шепчет Доми, стараясь справиться с эмоциями.       — О чём же? — Жанна непонимающе поднимает брови.       — Жанна… — наклоняется, чтобы смотреть той прямо в глаза, — скажи, изменилось бы твоё отношение ко мне, если бы ты узнала, что я… Ну… По девушкам?       Та несколько секунд глядит пронзительно своими аметриновыми глазами, удивлённая, должно быть, всем этим престранным диалогом, после чего отвечает:       — Ну… Вряд ли. Я хочу сказать, что ты достаточно милая, и… Я бы поддержала любой твой выбор, так что если ты будешь счастлива с человеком своего пола, то я не вижу в этом особой проблемы… — невнятно бормочет, после чего, глубоко вдохнув и помедлив секунду, произносит уже увереннее: — К тому же, кто я такая, чтобы осуждать тебя, если и сама… Такая же?       Весь мир в этот момент, кажется, останавливается для Доминик; она больше не слышит всех тех звуков, что раздаются из зала, не замечает окружающую обстановку, будто бы не существует ничего, кроме неё и девушки, стоящей напротив. На подкашивающихся ногах приблизившись к той, она вдруг мягко, но решительно берёт её руки в свои и говорит, глядя прямо в глаза:       — Жанна… Я люблю тебя. Полюбила с первой же секунды нашего знакомства. Помнишь, когда нас представили друг другу пять лет назад? — та в смятении кивает. — Именно с того момента. Знаешь, как это бывает… Я просто не могу описать словами силу этого чувства. Ты… Ты для меня больше, чем просто подруга и больше даже, чем просто очередная влюблённость. Я всей душой привязалась к тебе. Тогда, когда я посмотрела в твои безумно красивые глаза, напоминающие мёд с лепестками фиалок внутри, я буквально поняла, что это моя судьба. Я ничего не требую от тебя взамен, я готова вечно любить тебя вот так, просто, безвозмездно и навсегда, но, пожалуйста… Не отворачивайся от меня из-за этого. Я просто хотела бы быть с тобой максимально честной, а потому не могу больше скрывать от тебя эти чувства. Это, конечно, ни к чему тебя не обязывает, и…       Доми не успевает договорить, потому как Жанна вдруг резко придвигается к ней, чуть привстав, и, притянув её к себе за плечи, вдруг касается её губ своими. На долю секунды та теряется, не зная, как отреагировать, но вскоре наконец осознаёт происходящее, неуверенно отвечая на поцелуй. Всё вокруг окончательно исчезает во тьме, меркнет по сравнению с пламенем этого чувства, охватившего вдруг их обеих. Вся их страсть как бы концентрируется здесь и сейчас, в этом внезапном порыве; все сомнения и предрассудки моментально рушатся, и не остаётся между ними никаких преград. Цветочный парфюм Жанны переплетается с цитрусовым ароматом, который предпочитает Доминик*, образуя вместе нечто новое: свежее, интенсивное, подобное пробудившемуся в них обоюдному влечению. Именно в этот момент обе понимают, что всё действительно правильно; атмосфера этого момента — созданное ими хрупкое совершенство, которое хочется сохранить навсегда. В памяти, в ощущениях, в продолжении и повторении всего этого действа. Кажется, что нет ни прошлого, ни будущего — только настоящее, этот самый миг. Идиллия, которая не может быть вечной, но заставляет забыть о существовании чего-либо иного.       Но вот всё заканчивается: Жанна разрывает поцелуй, даже в это движение всё ещё вкладывая всю свою страсть. Отстранившись, они какое-то время смотрят друг на друга, пытаясь осмыслить всё случившееся.       — Je t'aime. — первой опомнившись, тихо говорит Жанна. — Доми, боже мой… Я знала, что этот поцелуй будет особенным, но это превзошло все мои ожидания. Так… искренне. Мне кажется, мы родственные души.       — О, в этом я и не сомневаюсь, — Доминик усмехается при этих словах, но, на самом-то деле, действительно не сомневается. Слишком много совпадений.       — Кстати, я всегда была уверена, что у меня есть соулмейт, — заявляет Жанна. — Ну, к примеру, у меня вечно появляются порезы неизвестного происхождения, и на той же руке есть надпись «Я люблю тебя», которую не видит никто, кроме меня, — говоря это, указывает на своё предплечье, открывая взору собеседницы и загадочные отметины, и заветные слова.— Это определённо может быть только подтверждением теории о редких родственных душах.       Сердце Доми пропускает удар, когда она смотрит на её руку, по-прежнему видя написанную там фразу. Девушка тут же поднимает длинный рукав своего платья, явив всё ещё покрытую тонкими шрамами кожу. Замирает на мгновение, отмечая их точное соответствие.       — Вот тут, — проводит пальцем по своему запястью, едва успокаивая свою дрожь. — Видишь что-нибудь?       — «Я тебя тоже», — читает Жанна. Обе поднимают взгляды, синхронно осознавая, что таких совпадений уж точно просто так быть не могло бы.       — Мы и есть чёртовы соулмейты! — немного отойдя от внезапности этой ситуации, вскрикивает Доми. — Мы предназначены друг другу судьбой! Ты буквально принадлежишь мне, а я принадлежу тебе! Так было спланировано изначально, и нам не изменить этого. И мои к тебе чувства — не спонтанная привязанность, а предназначение!.. Я нередко подозревала это, но никогда не задумывалась об этом всерьёз…       — Я рада, что мой соул — именно ты, — обворожительно улыбается Жанна, и от этой улыбки остатки метафорического льда, сковывавшего сердце Доминик, тают окончательно; та понимает — пути назад больше нет, нет иных вариантов развития событий. Она чертовски любит эту девушку, и нет ничего, что могло бы изменить это. И хотя сама идея о вынужденной любви, о возможном влиянии каких-то высших сил на её выбор претит Доминик просто по факту своего существования, сейчас она солгала бы, если бы сказала, что такой расклад её не устраивает.       …Ещё несколько секунд напряжённого молчания — и Доми заговорщицки произносит:       — Ну что, вернёмся ко всем или найдём занятие поинтереснее?       Да, предлагать нечто подобное вот так сразу — как минимум странно, но, чёрт возьми, они ведь обе, вероятно, были готовы ещё с самой первой их встречи, не так ли? Несмотря на стремительность развития событий, эта связь совсем не кажется Доминик случайной, и Жанна, судя по всему, разделяет её мнение насчёт этого, отвечая:       — Несомненно, второе, — после чего они, свернув в соседний коридор, скрываются в его темноте, дабы, кхм, весьма приятно провести время.