V.
12 апреля 2021 г., 15:58
Внезапные утренние пробуждения от чьего-либо вторжения в их номер уже становятся какой-то традицией — сие осознание приходит к Ною, когда уже в третий раз ближе к семи утра его спокойное пребывание в царстве Морфея нарушается некими посторонними звуками.
Вот только на сей раз утренний гость, похоже, не собирается ждать, пока находящиеся в этом номере всё же откроют глаза и проснутся, о чём извещает их резкий удар выломанной двери об пол.
— Да что такое?.. — возмущается Архивист, отдирая своё тело от постели. Его взору тут же предстают люди, стоящие на пороге: высокий, подтянутый парень со светлыми волосами и травянистым оттенком глаз, тучный и низкий мужчина с лихо закрученными усами и девушка, тоже достаточно высокая, с коротко стриженными русыми кудрями. Схожая униформа на них позволяет вампиру догадаться, что они явно принадлежат к одной организации, а их враждебная готовность заставляет строить не самые приятные предположения. Ной между делом благодарит все высшие силы за то, что ночь выдалась прохладная, ввиду чего он лёг спать хотя бы в рубашке и брюках.
— Ну, чего вам надо? — недружелюбно кидает, глядя на вошедших.
— Ванитас здесь? — вопрошает блондин как ни в чём не бывало.
Архивист на секунду задумывается, стоит ли загадочным незнакомцам знать об этом. Не стоит — подсказывает интуиция. Впрочем, данный вопрос утрачивает свой смысл достаточно быстро, потому как сам человек тоже просыпается и, неохотно накинув на себя плащ, выходит к незваным гостям.
— Ванитас! — восклицает зеленоглазый. — Я спасу тебя от… От них!
— Что тут вообще происходит? — спрашивает тот; в его взгляде явно читается вполне себе естественное в данной ситуации непонимание.
— Вампиры! Они используют тебя для достижения своих целей! — продолжает распинаться странный блондин, порывисто надвигаясь, вынуждая и Ванитаса, и Ноя отступить назад. — Почему? Почему ты… Заодно с этими кровопийцами?! Зачем помогаешь им? Ты не ведаешь, что творишь!
Ванитас, начиная немного осознавать ситуацию, пытается, вероятно, успокоиться и выдавить из себя хоть какой-то внятный ответ.
— Какое вам дело? — бросает он с присущим ему равнодушием, хотя Ной буквально чувствует, как сложно тому сохранять самообладание. С присущей, пожалуй, едва ли не всем, за редкими исключениями вроде самого Ванитаса, людям категоричностью вошедший на это отвечает:
— Потому что ты отдаляешься от Бога, поддерживая этих чудовищ! Потому что… Как раз потому, что ты не понимаешь, что тут не так!
С этими словами светловласый достаёт причудливого вида… Копьё? Ной даже не успевает понять, что это за предмет, когда человек угрожающе приближается к ним, держа это наготове.
— Чёртов вампир! Монстр, позарившийся на человеческую душу! Мой Дюрандаль покарает тебя, дьявол! — негодует он. Делает ещё шаг — и предмет в его руках почти задевает тело Ноя, прежде чем тот успеет как-либо среагировать. В этот момент Ванитас срывается с места, в мгновение ока оказавшись между ними. Блондин резко отдёргивает копьё, но находится уже слишком близко, чтобы отступить — и остриё скользит по телу, пусть и не пронзая то насквозь, но рассекая одежду и оставляя на коже глубокий порез.
— Что ты творишь?.. — опешив, вопрошает Архивист, гадая над мотивами такого поведения с его стороны. С чего бы этому человеку защищать его? Да, они, в каком-то смысле, сотрудничают, но нечто подобное не кажется присущим Ванитасу, обычно расчётливому и хладнокровному.
— Возвращаю тебе должок, — невозмутимо кидает тот, обернувшись и даже, вроде, улыбаясь, ничуть не обеспокоенный всей этой ситуацией.
«Ох, Ванитас…» — проносится в мыслях у Ноя, когда он встречается с ним взглядом, вновь столь некстати отвлекаясь от происходящего на этот пронзительно-сапфировый взор, в котором впервые за всё время их знакомства ощущается что-то пугающе светлое, совсем не свойственное его обладателю. Кажется, сейчас человек предстаёт перед Архивистом совершенно другим, этой странной готовностью к самопожертвованию почти напоминая самого Ноя. Наверное, они и вправду очень похожи в глубине души, имея схожие убеждения, пусть и столь явно отличаются на первый взгляд. Ванитас ведь намного правильнее, чем хочет казаться. В нём сокрыта чувственная и отзывчивая душа, но что-то заставляет его таить её за маской холодности. Что именно? Вампир вдруг понимает, что чертовски хочет разгадать это. Однако дальше в сии рассуждения он не углубляется, потому как вторженцы вновь нападают, в самом буквальном смысле загоняя их в угол.
— Насколько же они промыли тебе мозги, если ты защищаешь одного из этих тварей?! — ужасается тучный мужчина.
— Слабохарактерный придурок! — пренебрежительно бросает девушка.
— Ты не понимаешь… Просто не понимаешь, с кем имеешь дело, — уже достаточно спокойно произносит блондин, хватая Ванитаса за руку. — Я вновь открою для тебя божью любовь! Он признаёт даже таких, как ты, он всем даёт шанс на прощение. Нет ничего страшного в том, что ты отдалился от Господа, ведь его любовь абсолютна, он в любом случае примет тебя!
Говоря это, церковник постепенно отрезает Ванитасу всякие пути к отступлению, также лишая того возможности вставить хотя бы слово, и Архивист может увидеть, как тот с бессильным недовольством закатывает глаза; рана на его теле всё ещё кровоточит, но того блондинистого типа, кажется, вообще не волнует тот факт, что «спасаемый» им человек, вообще-то, истекает кровью. Да уж. Люди такие люди. Верные своим призрачным убеждениям, игнорируют всё, кроме оных. Опять же, кроме Ванитаса — единственного, кто в восприятии Ноя искажает все стереотипы о роде человеческом.
Надо что-то делать — это Архивист осознаёт ещё в самом начале сих событий, но совершенно неизбежным то становится только сейчас. Двое других церковников безуспешно атакуют его несколько раз, но Ной с лёгкостью отражает эти удары — из всех троих только тот, с загадочным «Дюрандалем», представляет какую-никакую угрозу, но и этого уже хватает, чтобы создать им серьёзные проблемы, так что вампир приближается к тому, намереваясь разрешить эту ситуацию по-своему.
— «Любовь бога — для всех», говорите? — произносит он, стараясь не выдавать волнения и говорить легко, насмешливо. — Почему же тогда вы отвергаете нас, таких же его созданий? Даже если смотреть на это с точки зрения вашей религии — не смею утверждать что-либо о достоверности таковой, — ни у кого нет права охотиться на вампиров, истреблять их, заведомо считать злодеями!.. Так почему же?..
Светловласый окидывает его озадаченным взором, задумавшись, вероятно, об этом на долю секунды — и этого хватает, чтобы молниеносно высвободить Ванитаса из его мёртвой хватки и быстро добраться до окна. Тот, не задавая лишних вопросов, следует за ним. Вскоре они уже оказываются за пределами отеля — благо, этаж всего-навсего второй, и, хотя прыжок с такой высоты для обычного человека был бы достаточно опасным, вампир и владелец Книги в силу своей природной прочности никаких повреждений не получают.
Церковники, конечно, следуют за ними. Кто бы сомневался. Так или иначе, расстояние и открытое пространство уже дают некоторые преимущества. Следующим местом их столкновения становится парк.
— Вы — ошибки природы! — как бы ответом на предыдущий риторический вопрос Архивиста бросает блондин. — Вампиры должны исчезнуть из этого мира! Вы… Бездушные чудовища. Исчадия Ада.
С этими словами он подаётся вперёд; его копьё видоизменяется, разделяясь на два как бы состоящих из цепей кнута, которые он тут же направляет на своего противника, но Ной вновь лишь уворачивается. Подобное действо продолжается ещё некоторое время, пока Ванитас неподалёку отбивается от других двоих церковников.
Насколько они фанатичны! Как уверенны и неотступны в своём стремлении сделать всех и вся вокруг подходящими, изменить этот мир под себя, не пытаясь понять других! И ведь не сказать, что они плохие, злые, корыстные… Жестокость и невежество — вот и все причины подобной их позиции. Они неспособны признать кого-то, кроме себя, от чего сами иной раз и страдают. Благими намерениями вымощена дорога в Ад — Ною всё равно, что полностью эта фраза имеет несколько иной смысл, потому что эта её часть всё ещё идеально описывает такую позицию. Они ведь хотят как лучше. А делают… Как всегда.
Вампиры ведь, в большинстве своём, намного более принимающие. Архивиста ещё с детства учили не бояться представителей рода человеческого. «Твоя природа — не главное, главное — твоя душа», — говорил ему Учитель. Безликий ведь и сам принял его, последнего архивиста, отличного от других вампиров, несмотря на эту пугающую способность читать чужие воспоминания. Ной всегда думал, что должно быть именно так. Без предосуждения по каким-либо внешним признакам. Люди, видно, этого понять не могут. Или попросту не хотят?.. Ну, может, не все поголовно, но как минимум церковники — точно. Ненависть к вампирам является для них чем-то совершенно естественным, потому как внушается с самого детства. Они сами в том не виноваты — таков их мир, таковы устои. Но неужели нельзя хоть иногда думать самостоятельно, вне этой системы? Вероятно, нет. Вероятно, человеческий век слишком короток, чтобы у них было время остановиться и задуматься о чём-то подобном.
Блондин тем временем продолжает атаковать, не оставляя Архивисту иного выбора, кроме как постоянно уворачиваться. Вампир едва ли может поступить с ним так же, как с теми типами в особняке герцога Орифламма, и дело совсем не в физическом превосходстве церковника, нет, просто, в отличие от тех типов, тот всё-таки не кажется настолько безнадёжным, отпетым гадом. Его рассуждения имеют определённую логику, пусть суть их и несколько искажена, и Ной всё ещё не оставляет надежды прийти с ним к какому-либо взаимопониманию. Если тот, конечно, хотя бы на минуту прекратит свои попытки отхлестать его непонятным предметом, имеющим, предположительно, весьма разрушительный эффект.
— Подожди!.. Послушай меня! — в очередной раз пытается докричаться он, хотя то и не имеет особого результата. Ванитас неподалёку уже прижимает к земле кучерявую девушку. Тот уж точно не задумывается о возможности найти с ними общий язык, достаточно быстро принимая позицию хищника, а не жертвы в этой битве. В его глазах плещется, подобно неспокойным океаническим водам, прозрачно-синяя ненависть — чистая, всепоглощающая, бесконечная, явно имеющая причины куда более глубокие, чем этот единственный случай. Что же ты пережил, Ванитас? Ной вновь погружается в эти размышления, задаваясь вопросами о прошлом загадочного человека, что так сильно отличается от всех прочих.
Они отдаляются всё больше от более-менее обустроенной части парка, заходя в глубины леса, разворачивающегося на многие километры вперёд. Всё темнее и холоднее становится вокруг. Всё это сражение так и не приходит к какому-либо логическому итогу — они просто пытаются отступить, но церковники раз за разом настигают их.
Наконец, они оказываются в местности совсем уж далёкой и заброшенной, густо заросшей деревьями. Едва ли хоть кто-то был здесь в последнюю… Вечность? Архивисту уже порядком надоедает вся эта престранная ситуация. Чёртовы упёртые церковники. Блондин всё ещё продолжает выкрикивать что-то о том, что вампиры — корень всех зол и воплощение греха. Ной даже не вслушивается, надеясь уже даже не на перемирие и не на победу, а на хоть какой-то финал всего происходящего. Не то чтобы ему было всё равно, нет, просто всё это, кажется, утрачивает свой изначальный смысл, превращаясь в бесконечную череду повторяющихся действий.
И финал этот настаёт; настаёт слишком, пожалуй, внезапно, когда никто уже не ждёт подвоха, и совсем не так, как все участники сей заварушки могли бы себе его представлять. Откуда-то из лесной чащи со зловещим рыком вдруг выпрыгивает… нечто. Нечто, похожее внешне на волка, но размером намного внушительнее, имеющее вид намного более устрашающий. Вероятно, одна из тех тварей, порождённых Вавилонской трагедией. Вмиг оно приближается к блондину — а тот, увлечённый своим делом, того даже и не замечает. Огромная пасть со страшными клыками совсем не приветливо раскрывается перед ним…
…Ещё завидев приближение зверя, Архивист понимает, что есть только два варианта: воспользоваться сим обстоятельством, позволив этому сожрать ко всем чертям этих жалких людишек или же всё-таки воспрепятствовать такому исходу. Разум велит замереть, просто наблюдая за тем, как буквально сама судьба карает незадачливого противника, но сердце… сердце, со свойственной ему безрассудностью, склоняет к совершенно другому, и именно к нему, порывистому, импульсивному, Ной и привык прислушиваться. Он достаточно долго колеблется, хотя уже и знает, как поступит, но в самую последнюю секунду до того, как решать что-либо уже будет поздно — вдруг встаёт между тварью и церковником, успевая откинуть того в сторону прежде, чем нечто вонзится в его плоть своими клыками. Вспышка боли пронзает всё его тело, но в последний момент Архивисту удаётся вырваться, в то время как блондин, сориентировавшись, обрушает на существо своё копьё-или-что-оно-такое. В этот момент Ной, стараясь игнорировать своё весьма плачевное состояние, думает о том, что, вероятно, этот человек в душе — такой же. Такой же, как и он сам — ведь почему иначе тот также не позволил этой твари поглотить его же врага целиком? Как самому вампиру не было никакого смысла спасать этого человека, так и человеку не было смысла спасать его. И всё-таки они сделали это. Взаимно. Два одинаковых идеалиста, только стремления имеющие различные.
— Ной!.. — вскрикивает Ванитас; искреннее беспокойство впервые читается в светлых сапфирах его глаз. Забывая про всё остальное, он тут же подбегает к лежащему на земле Архивисту, пытаясь оценить масштабы причинённого тому ущерба. Кровь непрерывным потоком хлещет из глубокой раны сбоку его торса; случай, по человеческим меркам, совсем безнадёжный. И тут… Происходит то, чего вампир ожидает, пожалуй, меньше всего. Резко притянув его тело к себе, Ванитас вдруг говорит то, что, казалось бы, не должно быть для человека столь очевидно:
— Я никогда бы не позволил чего-то подобного кому-то другому или даже при иных обстоятельствах, но… Выпей моей крови, — И откуда ему знать, что таким образом, действительно, можно усилить регенерацию? Впрочем, времени для раздумий не остаётся — в полубессознательном состоянии Ной впивается в бледную кожу человека, тут же ощущая во рту столь приятный, оживляющий вкус его крови и, вместе с тем, почти проклиная свою чёртову способность, которая тут же уносит его рассудок куда-то далеко, застилая всё вокруг тьмой. «Нет, нет, я не хочу забираться в его воспоминания, Ванитас не заслуживает этого, я не имею права», — противится её воле Архивист. Сам человек в этот момент даже и не думает о том, чтобы скрывать от него часть прошлого — попросту не до того, но вампир совершенно точно не хочет разрушать его личные границы. Знает ведь, что сам Ванитас потом тысячу раз о том пожалеет. Но бездна из отдалённых расплывчатых образов всё равно охватывает его, почти насильно погружая в свои глубины…
***
Кровь. Боль. Страдания. Холодная белизна помещений. Гнетущая тишина. Странный мужчина, крупный, полный, в круглых больших очках, искривляющий свой рот в усмешке. Моро. Тощий бледнокожий мальчик с волосами цвета ночного неба боязливо сжимается под его изучающим взглядом. Страшно. — Образец номер шестьдесят девять, — мужчина продолжает садистски усмехаться. — Настал твой черёд. — Меня зовут Луис Блусиэл*, — настойчиво заявляет на то мальчик; в сапфировых глазах искрится почти первобытный ужас. Он ведь прекрасно знает, что на сей раз его не отпустят, что церковные охотники предпочтут как бы «потерять» его среди катакомб, боясь оказаться здесь, на его месте. Лживые, двуличные твари. Все люди такие. И все вампиры. В этом чёртовом мире попросту нет никого, кому он бы мог довериться. Снова какие-то эксперименты над его телом. Непонятные приборы, странные лаборатории, одному Моро известные формулы, что он зловеще шепчет себе под нос — не то теории какие, не то заклятия. С него станется. Моро ведь так похож на злого колдуна. Беспринципный псих, похожий на самого Дьявола во плоти. Луис уже и не пытается сопротивляться — то не имеет ни малейшего смысла. Как там говорилось, в любой ситуации просто расслабься и получай удовольствие? Со временем он даже уже привыкает ко всем этим истязаниям, почти убедив себя, что и в них можно найти пусть своеобразное, но наслаждение. Один день сменяется другим, но черновласый того даже не замечает — тут, под землёй, не видишь ни рассвета, ни заката. Буквально Ад. Ад, в который он попал не за какие-то свои грехи, а просто по факту своего существования. Всё не так. Всё пошло не так ровно с того момент, когда проклятый вампир — ох, как же Луис ненавидит этих тварей! — напал на них с отцом, который, при всей сложности их отношений, всё же пожертвовал своей жизнью ради него. Так бы мальчик и скитался по лесу, и сгинул средь снегов, если бы не церковники. По счастью, отец принадлежал к семье паладинов сапфира, пусть и не являясь таковым, уступив это место чуть более умелому младшему брату. Охотники ведь далеко не каждому бы кинулись на помощь — по крайней мере, те типы, что нашли его, сделали это лишь из страха перед вышестоящими. В церкви поначалу было очень даже неплохо; придя в себя, Луис достаточно быстро овладел многими навыками, необходимыми церковникам. Ему даже пророчили место того самого паладина, когда его дядя — человек, которого, кстати, мальчик видел лишь однажды за свою недолгую жизнь — сей пост покинет. А в итоге он оказался здесь. В этой темнице, из которой нет никакого выхода, в качестве объекта для исследования сумасшедшего учёного, желающего, вроде, создать искусственных вампиров. Луис не вникает во всё это — иначе и сам бы давно сошёл с ума от бесконечного предвосхищения чего-то, что с ним собираются сделать. Нет, ему однозначно не нужно это знать. Неизвестность хороша своей двойственностью, ведь она оставляет ещё место для надежды. Вот только с каждым разом всё становится только хуже. Луис не знает и то, сколько времени прошло со дня его появления здесь — может, месяц, а может, и год, когда в один из моментов долгожданного одиночества достаёт из кармана украденное у Моро лезвие, проводя им по своему предплечью. Ощущает, как лёгкость и успокаивающее чувство контроля наполняют душу, пока капли алой крови проступают на коже. Эту боль он причиняет себе сам, потому что хочет сделать это. Этой болью он способен управлять. Эта боль приносит ему удовлетворение — уже не наигранное, не созданное его же воображением ради облегчения агонии, но настоящее, эйфорическое, неподдельное. Самоповреждение быстро становится не просто привычкой — необходимостью. Моро негодует каждый раз, видя красные росчерки на его запястьях. И чего, спрашивается, негодует? Сам-то творит с ним такое, с чем то не идёт ни в какое сравнение. Ответ, вероятно, достаточно прост: в этих порезах отражается неповиновение. «Ты не можешь, как бы ни хотел, овладеть полностью всем, что я делаю и чувствую», — как бы говорит ему Луис, хотя это и противоречит отсутствию всякого его сопротивления, пока безумный учёный так и эдак измывается над его телом. Проходит ещё некоторое время — и у Моро появляется ещё один любимый мученик. Семьдесят первый, Михаил. Улыбчивый мальчишка с почти что белоснежными волосами и бездонными глазами цвета льда. Михаил — светлый. Михаил просит называть его «Мишей», любит обнимать Луиса и, вероятно, ещё не до конца понимает, где оказался. Никогда не плачет даже при самый жестоких экспериментах, принимая всё это за данность. Луис даже завидует такой его позиции, хотя и понимает, что едва ли тот в самом деле страдает меньше. Миша достаточно быстро становится для него почти родным — возможно, лишь потому, что постоянно находится в непосредственной близости и тоже переживает все проводимые над ним опыты, в отличие от их предшественников, тут же и встретивших свой печальный конец. Они оба цепляются друг за друга, будто каждый из них является для другого последним лучиком света. Двое несчастных юнцов, чьи тела покрыты уродливыми шрамами, вот только у Михаила это ограничивается следами от экзекуций Моро, в то время как Луис добровольно добавляет к тем другие, оставленные себе самому. Миша вскоре узнаёт и об этом; удивлённо смотрит, как тот в порыве своих самых разрушительных эмоций вновь рассекает свою кожу лезвием, но не осуждает, прекрасно, должно быть, осознавая причины всего этого. Просто подходит, внимательнее разглядывая красные линии, после чего, совершенно не по-детски тяжело вздохнув, заключает Луиса в свои объятия — и этим яснее всяких слов как бы говорит: «Я с тобой. Я понимаю». Время вновь тянется бесконечно долго, и вновь привычными становятся целиком сотканные из страданий и ненависти дни. Блусиэл уже не надеется. Потому что не на что. Моро успевает сделать с ними обоими столь много непонятных процедур, что ни он, ни Миша уже не могут с уверенностью сказать, что всё ещё являются людьми. Каждая секунда может стать для них последней, стоит только этому психу того захотеть. Они видят, как гибнут в муках и вампиры, и люди — Моро ведь безразлично, кем конкретно является его жертва. Может быть, и их, чудом задержавшихся тут чуть дольше, ждёт в конечном итоге та же участь?.. Луис не знает. Луису, честно говоря, уже всё равно. Луис слишком полюбил боль, чтобы вообще беспокоиться о себе; лишь судьба Миши, ещё более невинного, ещё более несчастного, волнует его. Его — но не самого Михаила; тот будто живёт лишь одним днём, не строя никаких ужасающих предположений. Возможно, в силу возраста он просто не до конца осознаёт всё происходящее, но что-то подсказывает Луису, что дело не только в этом: помимо всего прочего, Миша всё-таки верит, болезненно верит, что всё ещё будет хорошо. В нём есть та вера, давно утраченная самим Луисом; та нелепая убеждённость в справедливости этого мира, которую черновласый оставил ещё много, много лет назад, в день смерти его матери. В один из вечеров — тех редких вечеров, когда Моро наконец оставляет их в покое — они от нечего делать говорят о всякой ерунде; каким-то образом беседа эта плавно сворачивает к теме родственных душ. — Я слышал, что у родственных душ на телах написаны последние слова, которые они скажут друг другу, — рассказывает Миша. — Как думаешь, это возможно? Или всё это лишь сказки? — Вот здесь, — вместо ответа Луис проводит пальцем меж двух самых крупных шрамов, как бы читая невидимую, вероятно, для взора собеседника надпись: — «Я не отпущу тебя!..» Михаил смеётся. Очевидно, принимает это за какую-то глупую попытку Луиса приободрить его сказочной историей любви. Вот только тот и не пытается сделать этого — просто говорит чистую правду о тех словах, что видит на своём запястье. «Вот только… Смогу ли я полюбить своего соулмейта, если вдруг встречу его? — вопрошает он сам себя, — Пережив всё это, способен ли я ещё на любовь?!» Едва ли — это Блусиэл понимает с пугающей очевидностью. Даже если теоретически предположить, что ему удастся выбраться отсюда… существует ли вообще кто-то, способный исцелить его душу? Весьма маловероятно. Его душа — тьма, состоящая из боли и страданий. Его душа — трепещущий и электризующийся комок из двух сплетающихся ядовитых змей: внешнее хладнокровие и внутреннее недоверие. Его душа — неогранённый сапфир, покрытый множеством трещин и потому уже непригодный к использованию. В его душе нет ничего святого. Иногда Луис и вовсе сомневается, что в ней вообще что-то есть. Вряд ли существует какая-то сила, способная усмирить всё это. А если и существует, то имя ей — Смерть. Со Смертью у черновласого давний роман: игра, бег наперегонки, поединок — как хочешь, так и называй эти странные отношения, но вопрос «кто кого?» в них актуален постоянно. Но нет, любовь — совсем не то, что он чувствует даже к этой непреодолимой властительнице судеб. Скорее, ненависть, самая жгучая ненависть к постоянному пребыванию в её холодных объятиях, больше напоминающих мёртвую хватку, из которой тебя могут в любой момент не отпустить. Смерть неотступна и неумолима, достигая всех вокруг него, но самого Луиса вечно лишь касается своими ледяными пальцами, чтобы припугнуть, но никогда не забирает с собой — о чём он иной раз даже жалеет, потому как такая жизнь, какую ведёт он — если это вообще можно назвать жизнью — намного, намного хуже смерти. Так всё и происходит ещё в течение целой вечности, пока на пороге лаборатории Моро не появляется она. Женщина с тёмно-синей кожей и волосами, что белее снега, которую Луис поначалу за Смерть и принимает — уж больно похожа, в этой своей длинной накидке с капюшоном и с витиеватым посохом в руках. А она… Она лишь лучезарно улыбается, протягивая ему руку — мальчик успевает отметить благородно-тонкие запястья, заострённой формы белые ногти и дорогой перстень с лунным камнем на безымянном пальце. «Больше никто не посмеет навредить вам», — шепчет, уводя их с Мишей куда-то вглубь ночи, прочь из этого Ада. Ада, ставшего уже почти что родным домом. — Но кто вы такая? — первым решается спросить Михаил, как-то восхищённо глядя на свою спасительницу. — Я? Ванитас Голубой Луны, — представляется та, продолжая улыбаться столь же очаровательно. — А в вас, насколько я знаю, теперь таится часть моих сил, что делает меня обязанной помочь вам хотя бы в чём-то.***
Полумрак постепенно рассеивается, возвращая Архивиста в реальность. Открывая глаза, тот в недоумении окидывает всё вокруг взглядом, вспоминая, что, собственно, тут происходило. — Ной! Наконец-то, — Ванитас облегчённо выдыхает, видя, как тот приходит в себя. Только сейчас вампир осознаёт, что всё это время лежал у него на коленях. Тут же поднимается, смущённо посмотрев на него: — Я прямо так и отключился? Чёрт, извини… — Да какое это имеет значение? — человек говорит с несвойственной ему эмоциональностью. Видно — волнуется, как бы ни пытался того скрыть. Но почему?.. Ной не может найти ответа. Как бы там ни было, с чего бы человеку так беспокоиться за него? — Да, ты пролежал так где-то около часа. — Я видел твоё прошлое, — Ной отводит взор, стараясь не встречаться с сапфировыми омутами глаз собеседника, — …прости, но у меня не было ни единого шанса избежать этого. Я не хотел, правда. Теперь всё встаёт на свои места. Теперь Архивист понимает всё: каждое слово Ванитаса, каждое его действие — почти всему находится объяснение в его воспоминаниях. Этот человек буквально видел некоторое дерьмо, и Ной совершенно не представляет, почему тот вообще всё ещё остаётся в относительно здравом уме. Находясь на месте главного героя этой истории, вампиру хотелось лишь одного: скорее прекратить это. Можно только догадываться, насколько ужасно было проживать всё это не вот так, мгновенно, а на протяжении долгих и мучительных лет. «Я обещаю тебе, Ванитас, — про себя решает Архивист, — если ты и правда мой соулмейт… Я докажу тебе, что могу исцелить твою душу. Я верну тебе любовь, чего бы мне то ни стоило». Вслух, конечно, этого не произносит — со всем остальным бы разобраться, а потом уже думать об этом. — Всё нормально, — только и говорит на то Ванитас, хотя сложное, нечитаемое выражение синих глаз явно значит обратное. Слёзы проступают на них, но тот тут же находит тому иное объяснение: — Я… Я не ожидал, что ты кинешься спасать того человека. Правда. Кстати, о том человеке. Заметив, что Ной таки пришёл в себя, блондин, прежде находивший чуть поодаль, подходит ближе. Встречается с ним взглядом — в травянистых глазах сверкает чувство вины. — Я тоже… Ожидал от вампира чего угодно, но только не этого, — тепло улыбается; от былого воинственного настроя не остаётся и следа. — Благодарю. Кстати, будем знакомы. Паладин яшмы, Роланд Фортис. — Ной Архивист, — представляется тот.— Не стоит благодарности, правда. Я не мог поступить иначе. — Сегодня я впервые посмотрел на вас иначе, — признаёт этот Роланд. — Что, если вампиры и правда… Такие же, как мы? Не знаю насчёт всех прочих, но что касается тебя… Мне хотелось бы стать твоим другом. Отныне можешь рассчитывать на меня, даже если ради того мне придётся пойти против учения церкви. — Знаешь, а я и не сомневался, что мы поймём друг друга, — отзывается на то Архивист. — Даже если ради этого мне пришлось всего-то почти помереть, — подумав, добавляет, усмехнувшись. Фортис также смеётся — пусть скорее как-то нервно, нежели искренне. Да уж, ну и денёк для всех для них. Церковники уходят; двое спутников Роланда по-прежнему глядят на вампира довольно хмуро и недоверчиво, но своего — насколько Ной успел понять — начальника слушаются беспрекословно, тут же отступая. — Пойдём и мы, — со вздохом предлагает Ванитас. Архивист лишь следует за ним. — Нам ещё надо как-то объяснить в отеле всё произошедшее, — вспоминает он по дороге. Едва ли, конечно, данная проблема имеет хоть какое-то значение по сравнению со всем, что случилось сегодня, но то, впрочем, ничуть не убавляет её актуальности.
Примечания:
*опять это имя, ага, да.
