IX.
12 апреля 2021 г., 15:58
Сказать — легко. Сделать — не очень. Хотя бы потому, что реальная ситуация слишком отличается ото всех предположений. Просто вторгнуться в зал, полный недоброжелателей? Глупо и безрассудно, хотя поначалу, без детального рассмотрения, такой план казался достаточно действенным. Только и остаётся, что бродить по особняку в поисках чего-то необычного.
— Предлагаю вернуться в подвал и оглядеться там получше, — выдвигает свою идею Ванитас.
— Как по мне, разумнее осмотреть верхние этажи, — возражает Ной.
— Разделимся? — как-то провокационно, будто уже зная предполагаемый ответ Архивиста, вопрошает человек.
Непродолжительная цепочка рассуждений приводит Ноя к каким-то жутким картинам: вот Ванитас идёт по этому мрачному подземелью; в какой-то момент забывает сжать в пальцах лежащий в кармане астермит, который, как выяснилось, работает только при непосредственном с ним взаимодействии; его замечает какой-нибудь мелкий помощник этих типов, притаившийся за углом; вызывает на помощь «своих» — и вот человек уже бездыханно лежит на полу, истекая кровью, вряд ли ещё живой. Нет, на такое он точно не согласится. Пообещал ведь, что защитит того, если понадобится.
— …нет, — мрачно кидает.
— Боишься, что в этом замке водятся привидения? — саркастично интересуется Ванитас.
— Чтобы ты понимал, я волнуюсь не за себя, а за тебя, — замечает Архивист.
— Сделаю вид, что поверил, — слышит в ответ. На самом деле, человек почти наверняка действительно верит ему, как бы ни пытался доказать обратное. Сложно, в конце концов, не верить тому, кто остался с тобой даже в подобных обстоятельствах.
«Я сделаю всё, что могу. Даже больше, если потребуется», — думает Архивист, глядя в очередной раз на ставшие такими необходимыми ему глаза-сапфиры и волосы цвета воронова крыла.
Ванитас должен выжить. Ванитас выживет. Он, Ной Архивист, не допустит иного, чего бы то ни стоило.
Направляются всё-таки в подвал; Амелия следует за ними, не вмешиваясь и не выдвигая никаких своих предположений. Что ж поделаешь, если этот человек такой упёртый?.. Верно, ничего, можно только смириться.
Вновь проходят по узким тёмным проходам; чтобы видеть хоть что-то, пользуются теми же астермитами, которые взяли с собой для других целей, разливающих вокруг себя едва ощутимый синеватый свет. Какая, однако, удобная вещица!..
Сначала, действительно, ничего не находят. Одинаковые тёмно-серые стены без какого-либо намёка на какое-либо потайное помещение. Оно и понятно — едва ли вход в таковое, даже если оно и вправду тут есть, было бы столь легко найти. Вампир, впрочем, позволяет себе несколько злорадных фразочек в адрес Ванитаса. Не то чтобы ему нравилось насмехаться над тем — вовсе нет, но Архивист, при всей своей беззлобности, в глубине души едва ли не более упрям, чем человек — своей кажущейся правотой наслаждается сполна.
Но вот, в очередной раз обогнув весь длинный круговой, как выяснилось, коридор, Ванитас, приблизившись к уже знакомой им с первого их появления здесь астермитовой свече, торчащей из стены, вдруг начинает совершать с той какие-то странные манипуляции: крутит из стороны в сторону, рассматривает что-то… Спустя минуту подобных действий откуда-то из недр стены раздаётся громкий скрежет, после чего кусок кирпичной кладки вдруг отделяется от неё, поворачиваясь на девяносто градусов и стоя теперь перпендикулярно краям открывшегося проёма.
— Что и требовалось доказать, — усмехается. Ной мысленно проклинает свою невнимательность, неохотно признавая, что догадки Ванитаса таки оказались верными.
— Ладно-ладно, не буду спорить. Лучше посмотрим, что внутри, — резко приближается, заглядывая в помещение. — Я зайду первым.
Как только он переступает порог, зрелище открывается весьма любопытное: огромный, высотой в два или три этажа, зал, наполненный различными странными приспособлениями. В его центре стоит нечто огромное, светло-синее, светящееся, подобно астермиту; от этого агрегата во все стороны отходит множество проводов и каких-то шлангов; всё странным образом переплетается, переливаясь всеми возможными оттенками, искрясь, создавая какое-то невозможное сочетание различных материй и объектов, соединить которые воедино вряд ли кажется возможным. По стенам помещения располагаются длинные ряды книжных полок — изначально, вероятнее всего, то была библиотека. Из-за свечения всех этих приборов тут светло почти по-дневному, что резко контрастирует с темнотой коридоров. Всё ещё пребывая в шоке от всего увиденного, Архивист оборачивается, оглядывая лица своих спутников; что Ванитас, что Амелия всем своим видом выражают то же самое удивление, граничащее с торжествующей радостью от самого факта, что им довелось наткнуться на нечто подобное; во взгляде человека особо явно читается также та насмешливая уверенность, которая и раздражает, и привлекает Ноя каждый раз, когда он видит её.
— Мне кажется, мы нашли что-то… Достаточно значимое, — решается заговорить Амелия.
— Вполне разумное суждение, — кивает Ванитас с тем же самодовольным выражением.
— Но что? — Ной всё-таки возвращается к данному вопросу, всё ещё имеющему немалое значение.
На секунду Ванитас уходит в себя, напряжённо рассуждая. После — доносит до своих собеседников весьма простой, но оттого не менее логичный вывод:
— Предположим, это и есть то, с помощью чего они собираются воплотить свои стремления. Генератор искусственных проклятий. Данте, как ты помнишь, говорил, что в замке есть тайная лаборатория, где и проводятся все исследования и приготовления.
— Мы можем сделать что-нибудь, чтобы, ну, скажем… Как-то сломать его? — тут же спрашивает Архивист, окинув громадину анализирующим взглядом.
— А ты разбираешься во всей этой технике? — саркастично вопрошает в ответ Ванитас.
— Нет… — ожидаемо отзывается тот.
— Тогда это бессмысленно, — вздыхает.— Нам остаётся только ждать, пока они придут сюда, а потом действовать по ситуации.
Мало что меняется по сравнению с их изначальными планами, конечно. Вот только по мере того, как грядущие события становятся всё реальнее, пугают они всё больше. И о чём они только думали?..
В ожидании они только и могут, что глубокомысленно разглядывать всё вокруг. Помещение, судя по всему, представляет собой некую единую систему; насколько Ной, с его весьма скудными познаниями в этой области, может предположить, работает всё это великолепие на астермите, как и многие другие объекты в их искажённом донельзя мире. Данное умозаключение, впрочем, мало что меняет: сам принцип действия загадочного агрегата оттого понятнее не становится.
— Не отчаивайтесь вы так, — пытается ободрить их Амелия. — Мне тоже кое-кто помогает. Они прибудут сюда чуть позже. Думаю, нашими стараниями они найдут это место чуть быстрее.
Сия информация, в самом деле, обнадёживает. Так у них есть хоть какие-то шансы. Возможно.
Время тянется чудовищно долго. Будто издевается над ними, играет с их разумом. Жуткое состояние. Кажется, что все силы вокруг — против тебя. Ной не привык к такому; он вообще ко всему всегда относился с доверием, по-дружески, а тут нельзя доверять не только никому, но и ничему. Этот мир меняет его, подстраивает под себя… Сможет ли он сам изменить что-то здесь? Или же безропотно поддастся, оставив свои прежние убеждения? Кто кого исправит: он — этот мир, или этот мир — его?.. Этот и тысячи других вопросов занимают его разум, пока время медленно, но верно проходит.
Примерно через полчаса дверь в помещение снова открывается; на пороге Архивист видит, как ни странно, людей — вполне ему знакомых, к удивлению.
— Вот так встреча, — с улыбкой замечает Роланд. — Рад видеть.
— Присоединяюсь к его словам, — коротко, не меняя своего привычного мрачного выражения лица, кидает Оливер.
За ними вскоре возникают Мария и Жорж — те самые, некогда пытавшиеся напасть на Ноя в попытке изъять к себе Ванитаса. Следом входит уже вампир — тоже достаточно хорошо знакомое лицо. Антуан. Между прочим, ещё один названый родственник самого Ноя. Очередной внебрачный сын Учителя, если точнее.
Антуан — высокий парень, внешне очень похожий на Веронику, с такими же светлыми волосами и жёлтыми глазами — проходит вперёд с какой-то важностью и уверенностью в каждом своём движении. Минуя всех прочих, подходит к Ною; смотрит в глаза, пронзительно, как-то пафосно; кладёт руку ему на плечо и заявляет:
— Я знал, что хоть кто-то в этой семье будет сражаться ради всеобщего блага, — торжество во взоре сменяется какой-то печалью. — Отца происходящее не шибко волнует. Никки на их стороне, судя по всему, как и остальные, кого ты не знаешь. Доми решила воздержаться от участия во всём этом. И только ты…
— Я всё ещё не полноправный член вашей семьи, — чисто справедливости ради замечает тот. — Я всё ещё скорее Ной Архивист, чем Ной деСад.
— Но ты — буквально единственный, кто оказался, в самом деле, моим братом, — Антуан говорит прямо и однозначно, но что-то в каждом произнесённом им слове настораживает. Что-то тут не так. Этот тип совсем не кажется правдивым, будто эта излишняя патетика в его речи не даёт окончательно поверить ему.
— Рад это слышать, — нейтрально отвечает Ной, желая побыстрее закончить этот разговор.
— Ладно, давайте обсудим наши дальнейшие действия, — будто заметив это его напряжение, Амелия спасает ситуацию, резко меняя тему.
Дальше следует достаточно длительный процесс распределения обязанностей и позиций. Все, конечно, понимают, что невозможно предвидеть ситуацию, но хотя бы примерное представление о том, что нужно делать, никогда не помешает.
Улучив момент, Ванитас вдруг приближается; по-свойски, как-то тепло сплетает свои пальцы с пальцами Архивиста и, отведя его на несколько шагов в сторону, недоверчиво и недовольно шепчет:
— Я ни на йоту не верю этому Антуану. Что-то тут нечисто.
— Читаешь мысли, — усмехается Ной. — Я сам буквально только что подумал об этом. Он выглядит хорошим и искренним, но чёрт его знает, что скрывается за этим. Переигрывает, к тому же.
Ванитас кивает в знак согласия, после чего они вновь возвращаются к остальным, продолжая обсуждение.
***
Проходит ещё где-то час — и, наконец, начинается. Начинается то, от чего будет зависеть вся их дальнейшая жизнь. Время близится к часу ночи, когда вампиры во главе с Беллатором входят в этот экспериментальный зал. Их противники уже успевают скрыться, из небольшого складского помещения наблюдая за происходящим, выжидая подходящего момента. Открывается одна из дверей — в помещение входят… Моро и Миша, серьёзно? Архивист в недоумении глядит на Ванитаса; тот теперь выглядит крайне взволнованным, а в сапфировых глазах мелькают искорки боли и смятения. — Всё будет хорошо, — жизнеутверждающе напоминает ему Ной, чуть придвинувшись. Обнимает за плечи, притягивая к себе. Человек, уже не видя, вероятно, особо смысла скрывать свои чувства, устало кладёт голову ему на плечо; тихие слёзы непроизвольно катятся из его глаз, но видит их только Ной, послуживший своеобразной стеной между ним и остальными присутствующими. Ванитас не простил бы ни себе, ни другим, если бы ещё кто-то увидел этот момент слабости. Ною, однако, позволяет. Всё-таки они уже стали достаточно близки, чтобы каждый из них мог вот так открыться другому. В зале, тем временем, начинает уже разворачиваться какое-то действо. Архивист не до конца понимает все причудливые передвижения вампиров; не знает, чего ждать в следующую секунду. Благо, остальные, кажется, ориентируются во всём это чуть лучше. — Пора! — объявляет вдруг Роланд, ещё до этого негласно взявший на себя роль лидера и организатора. В этот момент напряжение, и без того явственно ощущавшееся как в атмосфере, так и в каждом из присутствующих, достигает своего пика; теперь оно буквально пронизывает всё вокруг, будто бы кто-то нагнетающе шипит на ухо: «Сейчас или никогда». Выходя из своего укрытия, Ной отбрасывает все сомнения, максимально концентрируясь лишь на реальности, на настоящем, от которого зависит всё, что будет — или чего не будет — в дальнейшем. Их, естественно, замечают достаточно быстро. Первым бросается на незваных гостей один из тех стражников с рогами — двигается по направлению к Оливеру, волею судьбы оказавшегося ближе всех. Тот, впрочем, реагирует стремительно и энергично, оглушая того едва ли не одним ударом, бросая на пол и пронзая мечом, при этом даже не изменив своего всё ещё безразличного выражения лица. Ему, вероятно, не привыкать. И не с таким приходилось сталкиваться. Дальше события разворачиваются с катастрофической скоростью; Ной едва успевает хоть как-то ориентироваться. Так и хочется задать кому-то кучу вопросов относительно происходящего, но на это совершенно нет времени. Всё кажется намного более сложным, чем теоретически должно быть. Неизвестность, опять же. Она ужасает. Нависает, точно коршун над своей жертвой, где-то над головой, не давая и шанса рассуждать логически, строить какие-то планы. Остаются только инстинкты, автоматизированные движения — что-то, что уже привычно. Поэтому тому же Оливеру куда проще, несмотря на то, что по силе тот, может, даже Ною и уступает — палладин обсидиана тоже действует не полностью осознанно, отточенными, практически заученными движениями, выведенными из многолетнего опыта, коего нет у Архивиста. Все двигаются слишком неуловимо, чтобы понять хоть что-то; в таких условиях Ною остаётся надеяться лишь на свою интуицию, которая, к счастью, крайне редко его подводит. Хотя, конечно, «крайне редко» — всё ещё лишь закономерность, а не однозначное правило. Кроме того, его своеобразное «чутьё» не поддерживается особо высоким уровнем удачи — ясным доказательством этого является то, как искусно судьба подбрасывает ему самого худшего противника из всех возможных. Нет, даже не Беллатора, который является сильнее всех прочих присутствующих и которого ему не жаль было бы ударить. Веронику. Веронику, которая, при всей своей стервозности и сложности, всё ещё остаётся его сводной старшей сестрой. Веронику, которую он знал с детства, которую даже, пусть и по-своему, неосознанно, в глубине души, но любил. Сейчас же ему приходилось нападать на неё. Ранить её; если хватит сил — возможно, и убить. Сложно, чертовски сложно. Но иного пути нет — в конце концов, сама Никки-то, судя по всему, не особенно проникается своими родственными связями с ним, нападая решительно, держа наготове боевые веера. Весьма необычное, надо сказать, оружие, но от Вероники следовало ожидать чего-то подобного. Нелепая идея на секунду проскакивает в мыслях Ноя: «Что, если она и вовсе делает всё это лишь для того, чтобы впечатлить Августа? Ну, „я пойду за тобой даже в этот Ад“ и всё такое?..», что, в общем-то, тоже более-менее вписывается в привычное поведение Никки. Тут же, впрочем, Архивист отказывается от этого предположения, едва узрев пылающий взгляд жёлтых глаз напротив. Вероника двигается слишком искусно и ловко для кого-то, кто делал бы это лишь для видимости; вся она буквально состоит из этой решимости и стремления, пусть и какого-то странного, словно бы не такого кровожадного и беспощадного, как у остальных присутствующих. Рассуждать об этом, впрочем, некогда; Архивист продолжает отбиваться, что получается у него не так уж плохо. Достаёт уже давно припрятанный кинжал, чтобы самому наконец-то перейти в нападение. Они оба подходят опасно близко; шипы на конце одного из вееров скользят по его телу, в то время как клинок оставляет глубокий порез на теле Вероники; та, однако, почему-то вдруг останавливается, одёргивая веер, и, глядя своему сопернику в глаза, произносит вдруг: — Тшш… Мы с Августом на вашей стороне, поверь. — Но… — не понимает Ной. — Верь мне, — просит Вероника, — и не доверяй больше никому. После этого она отдаляется, скрывшись среди всего этого хаоса. Впрочем, вампир не ждёт особо долго, тут же вклиниваясь в сражение и находя для себя новую цель, коей на сей раз оказывается ещё один, последний, рогатый стражник. С этим он расправляется достаточно легко — и где только их взяли?.. Краем глаза оглядывает происходящее. Справа от него Роланд и Оливер вместе сражаются с Гано — церковником-предателем, как выяснилось; им всячески пытаются помочь Мария и Жорж. Рутвен атакует Амелию, которая достаточно легко отражает все его удары — эти пока держатся на равных, так и не приходя ни к какому итогу, но, если верить Веронике, Август намеренно не сражается в полную силу, как и она сама. Никки, к слову, тут же присоединяется к своему предполагаемому возлюбленному, не совершая каких-либо особо активных действий, лишь держась подле него. Самым странным, однако, выглядит бой Беллатора и Ванитаса — они стоят неподвижно, будто окаменев, пожирая друг друга полными ненависти взглядами. Гипнотизируют друг друга. Частый вампирский приём; утончённый дар, почти искусство, не имеющий ничего общего с физической силой, но поражающий, как говорят, не хуже оной. У Ноя всегда получалось паршиво; Беллатор, вероятнее всего, этим владеет в совершенстве. Но Ванитас… Каким образом, интересно? Он ведь даже не вампир. Что ж, этот человек не перестаёт удивлять. Антуан нападает на Френсиса Варни; недолго думая, Архивист присоединяется к нему — пусть противник и не самый сильный, пробить его непонятный костюм оказывается той ещё задачей. Занимая себя попытками сделать это, мельком замечает также стоящую в некотором отдалении Хлою. Её слуга, Жан-Жак, бросается в самое сердце битвы; Ной не имеет ни малейшего представления о том, на чьей он всё-таки стороне. Надеется, конечно, что на их. Моро и Миша, кстати, скрываются где-то в глубинах помещения, занимаясь настройкой загадочного агрегата. К этим двоим Архивист соваться не собирается, весьма логично полагая, что главное сейчас — расправиться с корнем всех зол, а не с теми, кто, вроде как, лишь исполняет чужую волю. Неподалёку вдруг происходит нечто действительно страшное: Гано таки удаётся весьма успешно атаковать. Роланд с ужасом вскрикивает, понимая, что ему не избежать этого удара, но тут, за долю секунды до неизбежного, Оливер одним быстрым движением встаёт между ними; его глаза вновь сверкают хризолитами, хотя в остальном он остаётся по-обсидиановски безразличным, даже когда сталь меча Гано пронзает его плоть. — Оливер!.. — слышится встревоженный голос Фортиса, когда тот падает наземь, истекая кровью. Чёрт. Ной, как бы ни старался, не может сдержать своих эмоций. Отвлекается от всего остального, сосредоточившись лишь на этой весьма драматичной сцене. Эмпатия — худшее проклятие в таких случаях, потому что Архивист, глядя на это, буквально может прочувствовать всё то отчаяние и страдание, которым переполняется сердце Роланда. Кажется, всё заканчивается не так уж плохо; Оливеру удаётся даже кое-как подняться, хотя едва ли он может биться дальше. Затем Ною всё-таки приходится отвлечься от наблюдения за разворачивающимися событиями, потому что Фрэнсис с лёгкостью отбрасывает в сторону решившегося просто идти на него напролом Антуана. Впрочем, Ной не может не отметить, что со стороны того подставиться таким образом было весьма недальновидно, хотя уж кто-кто, а Антуан из всех присутствующих кажется не самым глупым и наивным. Чего-то подобного можно было бы ожидать от кого угодно, но только не от него. Подозрительно. Подозрительный, вообще, тип. Ной пытается не думать об этом, хотя та же чёртова интуиция буквально кричит о том, что, опять же, что-то не так. Есть в Антуане что-то настораживающее, непонятное, хотя Архивист и не может пока осознать, что именно. …Бесконечная смена обстановки заставляет его на некоторое время оставить эту мысль, хотя Архивист и обещает себе повнимательнее приглядеться к этому субъекту. С Френсисом сражаться приходится долго и упорно, но, что, пожалуй, хуже всего — безрезультатно. Какой смысл пытаться ударить врага, который буквально неуязвим по умолчанию?.. Ной только и может, что уходить в защиту, потому что нападение уже не имеет особого смысла. Благо, Антуан отводит Варни в сторону, на себя, не позволяя тому наконец добраться до Ноя. Сам Архивист бросает на деСад-старшего беспокойный взор, но всё же уступает — знает ведь, что он больше нужен там, где сможет сделать хоть что-нибудь. Приближается к Гано, становясь между ним и церковниками, силы коих, кажется, уже на исходе. Человек, даже столь сильный, оказывается противником куда менее опасным — в несколько движений Ной валит того наземь, выхватив из его рук меч; прильнув почти вплотную, впивается в его шею клыками. Кровь не пьёт, как и всегда, когда вампирские клыки для него — лишь оружие. Сейчас он просто не может гулять по чужим воспоминаниям. Не до этого. Лишь пронзает кожу достаточно глубоко, чтобы заставить соперника потерять сознание. Убивать или пронзать оружием не хочет — человеку и этого хватит, чтобы проваляться здесь весьма долгое время. Отдаляется, взглядом ища ещё кого-нибудь, с кем мог бы соперничать. Его в пылу битвы в этот момент будто не замечают, увлечённые другими, более мощными, более агрессивными и хитрыми, но помочь своим нужно, иначе ещё неизвестно, чем всё это кончится. Как раз можно воспользоваться возможностью, напав незаметно. Подходит к Беллатору, всё ещё продолжающему своё странное сражение взглядами с Ванитасом. Ситуация здесь не особенно меняется. Остальные их тоже не трогают: понимают, вероятно, что оружие этих двоих — особенное, и нет особого смысла мешать им. Точно так же рассуждает и Ной, тут же отходя. Откуда-то выползают другие рогатые стражники — вроде же все перевелись, разве нет?.. К ним Архивист и направляется. С этими всё достаточно просто. Даже и не соперники ему. Это даже заставляет беловласого чувствовать себя виноватым: бьёт тех, кто слабее его. Успокаивает себя мыслями о том, что делает он это лишь ради тех, кто ему по-настоящему дорог. Тут помещение заполняется непонятным гулом, будто бы предвещающим что-то. Всё вокруг приходит в движение, и хаотичная битва на мгновение замирает, когда все её участники синхронно переводят взгляды на устройство в центре помещения; кто-то смотрит с ужасом, кто-то — с радостью. Моро, стоя в верхней его части, злорадно усмехается, всем своим видом будто бы нарочито показывая своё превосходство. Михаил, находящийся рядом с ним, никаких эмоций не проявляет. Дальнейшие свои действия Архивист совершенно не планирует — сам им удивляется; быстро подбежав к агрегату, подпрыгивает — молит несуществующих божеств, чтобы высоты хватило. Тут же оказавшись рядом с безумцем, достаёт кинжал, вонзая тот в его плоть; Моро, кажется, лишь тогда вообще замечает его присутствие. Вскрикивает. Падает, падает куда-то далеко вниз, громко ударяясь об пол. С Мишей, впрочем, то же самое провернуть не получается — одним ловким движением тот сбрасывает вниз уже самого Ноя, и лишь по счастливой случайности удаётся тому приземлиться более-менее благополучно. Выругавшись, поднимается на ноги. Мальчик наверху, переместившись на позицию, ранее занимаемую учёным, принимается совершать какие-то одному лишь ему понятные действия. Лишь одно становится ясно: что бы он ни делал — явно ничего хорошего. Тем временем один из тех рогатых вдруг подходит к Хлое, грубо хватая за руку. — Отпусти, — совершенно хладнокровно бросает та; взгляд, лицо, поза — всё в ней выражает лишь отвращение и презрение. Она брезгливо подаётся вперёд, будто само это прикосновение беспокоит её куда больше, чем вся ситуация в целом. Высокомерная. Не зря же Амелия охарактеризовала её именно так… — Вы обещали, что в ходе всего этого никто не причинит мне вреда, — продолжает чуть настойчивее, заметив, что сказанное до этого не возымело особого эффекта. — Не стоит верить всему, что вам обещают, — говорит в ответ этот тип. Какое, должно быть, унижение именно для Хлои: так оплошать, поверив им!.. Ной не то чтобы сочувствует, но проникается, уже подумывая о том, чтобы кинуться ей на помощь. Та предпринимает ещё несколько попыток вырваться, пока её тащат к середине зала. Понимает, видимо, что все усилия тщетны, — и красным огнём загораются прежде льдисто-голубые глаза; острые клыки мгновенно впиваются в плоть несчастного, посмевшего напасть на неё. Даже когда тот уже теряет сознание, девушка не останавливается, продолжая вытягивать из его тела кровь; тот бледнеет, словно вместе с алой жидкостью из него выливаются и последние жизненные силы. Хлоя остаётся пугающе-равнодушной, что ничуть не меняется, когда совершенно обескровленный труп падает к её ногам. Наступает на него, как бы в знак своей победы. Взор её горит дикой, неукротимой яростью. — Лживые создания… — произносит угрожающе, сквозь зубы, ясно давая понять, что оставаться в стороне больше не собирается. Всё бы ничего, но её торжествующее настроение прерывает Фрэнсис; воспользовавшись моментом, подходит сзади, легко захватывая её, не позволяя сопротивляться. Жан-Жак, едва увидев это, бросается к ним… …Ной отчётливо видит, как меч, зажатый в руке Варни, входит в плоть кудрявого юноши, и кровь окропляет его белую рубашку. Тот тут же оседает на пол; Архивист печально отмечает про себя, что такой удар для того, вероятно, окажется смертельным. Слишком удачной была позиция Френсиса. Слишком не повезло этому пареньку. Слёзы собираются в уголках глаз Д’Апше; та, впрочем, усилием воли не позволяет себе плакать — образ холодной королевы этого замка не допускает подобного проявления слабости. О своей судьбе будто и не волнуется — или, опять же, лишь делает вид, или у неё и на этот случай всё спланировано. Кто знает… Варни, всё ещё не отпуская её, поднимается по одной из лестниц, ведущих наверх странного сооружения. Присутствующие вновь останавливаются; все взгляды оказываются направлены туда, наверх, потому что всё прочее уже, кажется, не имеет смысла. Все находятся в каком-то трансе, и даже сам Архивист чувствует это на себе — будто нечто препятствует любым действиям с их стороны. Едва Хлоя оказывается наверху, всё вокруг будто бы вспыхивает ярко-синей искрой, подобной молнии. Глаза Д’Апше тут же чернеют, как у проклятых; тело её, в отличие от тех, никак не меняется. Она будто теряет контроль над собой на некоторое время, вздрагивая и издавая неразличимые звуки. Впрочем, ко всеобщему удивлению, вскоре это заканчивается. Нечто стоит у неё за спиной — угольно-чёрное, постоянно движущееся, похожее на некую неоднородную массу, имеющую, как ни странно, почти человеческое лицо. Прежняя невозмутимость возвращается к Хлое; нечто же, будто повинуясь ей, раскрывает устрашающую пасть, впиваясь в тело Френсиса прежде, чем тот сможет хоть до чего-нибудь додуматься; прокусывает даже металл его костюма, добираясь до его плоти и не оставляя ему и шанса выжить… Расправившись с ним, добирается и до Михаила. В его синих глазах сверкает страх, но уже поздно; он лишь ищет взглядом кого-то в толпе внизу, чувствуя, вероятно, как с каждой минутой его жизнь ускользает от него. — Что ж, — всё так же спокойно заявляет Хлоя, глядя вниз. — Прошу любить и жаловать, моя хорошая подруга, Нэния. «Что за?..» — только и может подумать Ной. Судя по недоумению на лицах остальных, они задаются тем же вопросом. Нэния? Что это? Что она такое? Неужели… Неужели эта девчонка буквально подчинила себе проклятие?! Это многое бы объяснило. Потому она и не выбирала сторону, потому и не боялась ничего. Ей, в сущности, всё равно. То, чем владеет она, даёт ей неоспоримое преимущество и неуязвимость против любых попыток изменения формулы — так зачем беспокоиться ещё о чём-то? Для неё мало что изменится независимо от того, будет этот план осуществлён или нет. Она никогда не была слабой. Она управляет всей этой ситуацией. Она просто позволяет всему этому происходить в силу природного равнодушия. Хлоя — хищница, а не жертва. Расчётливая, хитроумная и жестокая. Хотя, быть может, не столько злая, сколько безразличная. Некое оцепенение всё ещё сковывает всех вокруг; все так и продолжают стоять, глядя вверх, пытаясь не то осознать происходящее, не то сделать какие-то свои выводы… Только это? Нет, не так; их будто удерживает нечто свыше, нечто намного сильнее всех и каждого, и дело всё же явно не в Хлое с её проклятием — она и сама на некоторое время так же замирает, чего, судя по лёгкому недоумению во взгляде, не планировала. Но что оно такое? Эта мощь будто бы выворачивает наизнанку все мысли, заставляя зарыться в глубины своего сознания в поисках чего-то — по крайней мере, именно так это ощущает Ной, хотя, судя по лицам остальных, они тоже чувствуют что-то похожее. Что происходит? Что будет дальше? Дело вновь принимает совершенно непредсказуемый оборот. Снова всё слишком непонятно. Хорошо это или плохо? Следует ли им опасаться ещё и Хлои? Или же, наоборот, можно рассчитывать на её помощь? Яснее так и не становится. Ванитас и Беллатор всё ещё стоят, уставившись друг на друга. Не обращают никакого внимания на весь этот хаос вокруг. Только сейчас Ной, впервые за долгое время, сомневается. Сомневается во всём, что делает. Правильно ли он поступает? Зачем последовал тогда за этим человеком? А был ли у него, собственно, выбор? Кем он является для Ванитаса? Неужели лишь средством, коим был тот несчастный черноволосый слуга для Хлои? Он сам постоянно беспокоился за этого человека, думал о нём, но разделяет ли тот его чувства? По некоторым поступкам можно в том убедиться, но нельзя быть однозначно уверенным. Ной любит человека, любит искренне и безусловно, но… Встретят ли эти чувства если не взаимность, то хотя бы понимание с его стороны? Ванитас ничего не говорил напрямую. Ничего не обещал, как та же Хлоя. Быть может, и он такой же? Может, он действительно, как утверждает, не умеет любить? Только сейчас Ной по-настоящему боится. Даже не Ванитаса, нет — самого себя. Своих чувств. Того, что он, как бы ни старался, никогда не сможет контролировать полностью. Своей страстной, открытой души, которую никогда нельзя было обуздать усилием разума. Того, на что он может быть способен ради того, кого любит. Убить, умереть, предать. «Даже если все, без исключения, в этом зале были бы против него, я остался бы с ним», — осознаёт Архивист, чему сам ужасается, но противостоять не может. Он будет страдать, ненавидеть себя и других, если всё сложится именно так, но в любом случае будет рядом с этим человеком. Рядом со своим соулмейтом. Соулмейты… Какая странная, вообще, штука. Родственные души. Связанные самой судьбой. В чём суть этого? Как такое возможно? Почему вообще этот мир создал нечто столь бессмысленное, необъяснимое, но оттого не менее значимое? Почему эта чёртова связь, фактически, предопределяет твою судьбу? А эти надписи на теле… Словно напоминание о том, что счастье не бывает вечным. Счастье — это момент, короткий и мимолётный, неизбежно ведущий к ещё большим страданиям, не так ли? Ной отрицает. Упорно и наивно отрицает, хотя и понимает, что отрицание это в корне неправильно, даже невозможно. В конце концов, он и сам, в какой-то степени, верит в это, как бы ни хотелось ему утверждать обратное… Кое-что, впрочем, вскоре прерывает его внезапную рефлексию, возвращая к реальности. «И как я мог так просто уйти в свои мысли именно сейчас?» — мимоходом удивляется своей недальновидности, услышав следующие слова, раскатом грома пронёсшиеся по до этого погруженному в тишину помещению. — …Похоже, настало время начать самую интересную часть, — вдруг громко заявляет Беллатор совершенно лишённым всяких эмоций тоном, всё ещё, кстати, не сдвигаясь с места. Самая интересная часть? Что это? О чём он, чёрт возьми, говорит? Сейчас Ной может утверждать наверняка, что мысли всех остальных в зале мало чем отличаются от его собственных. Всё. Слишком. Странно. Впрочем, что бы их ни ожидало, кое-что в этих словах всё-таки кажется истиной: действительно, какой бы странной и страшной ни была вся эта история, с каждым последующим её поворотом она становится лишь интереснее.
