VII.
12 апреля 2021 г., 15:58
Хотя бы один день, свободный от каких-либо связанных с заговором событий, даёт им своеобразный перерыв, необходимый обоим, точно воздух. Время до полудня проходит достаточно скучно — проснувшись, Ванитас бесцельно слоняется по номеру, что, учитывая небольшую его площадь, кажется занятием не самым интересным; Ной читает какую-то книгу, иной раз отрываясь, дабы понаблюдать за соседом. Несколько раз вспоминает про всю эту историю с соулмейтами, надписями и порезами. «Надо бы поговорить с ним об этом, — думает. — Но как?..»
— Не хочешь ли прогуляться до кофейни? — оторвавшись наконец от своего весьма унылого дела, предлагает вдруг человек.
— Почему бы и нет? — соглашается Ной. В конце концов, всё лучше, чем сидеть тут, будто выжидая непонятно чего.
Уже через пару минут они идут по улице; погода стоит солнечная, даже почти жаркая, и Архивист едва ли не физически чувствует, как некомфортно, должно быть, Ванитасу в его привычной одежде, которую тот, несмотря ни на что, ничем иным не сменяет. Вампир чуть мрачнеет, погружаясь в весьма печальные размышления о вероятных того причинах, кроющихся в тех красных росчерках, что всё ещё продолжают появляться также и на теле самого Ноя. Сегодня утром возникло ещё несколько свежих, хотя такого не происходило достаточно давно; с тела самого Архивиста они, ввиду его улучшенной способности к восстановлению, со временем пропадают, но ему и думать не хочется о том, как это выглядит на коже Ванитаса… Нет, он просто обязан вывести его на этот разговор. Не сейчас, естественно, не при людях, но когда-нибудь — обязательно, и чем скорее — тем лучше, и совсем не потому, что эти чёртовы линии уже и самому Архивисту порядком надоели.
Так, пребывая в сих печальных раздумьях, Ной и не замечает, как приближается к тому самому кафе, в которое их как-то водила Амелия. Они заходят, видя, что заведение сегодня переполнено людьми — ну, а кому в столь прекрасное утро выходного не захотелось бы заглянуть сюда хотя бы на минутку?.. Посетители уже занимают почти все столики в пределах видимости; впрочем, разочарование от осознания сего факта не длится особенно долго, потому как тут же Архивист выделает среди сидящих знакомое лицо, обладатель коего, светло улыбнувшись, приветственно машет им рукою, после чего жестом подзывает к себе.
Роланд. Надо же, какая встреча.
— Приветствую. Садитесь к нам, не стесняйтесь, — беспечно кидает тот; вне своих обязанностей церковник кажется невероятно милым и лучезарным, даже с ними, дальними пока что знакомыми, общаясь открыто и эмоционально. Вампир тут же занимает место напротив; Ванитасу ничего не остаётся, кроме как сделать то же самое, примостившись рядом.
— Надеюсь, мы не доставим особых неудобств?.. — неловко вопрошает Ной, заприметив также находящегося за их столом мрачного вида высокого юношу с волосами цвета воронова крыла, сконцентрированно пролистывающего какие-то бумаги; тот будто бы игнорирует остальных, лишь на мгновение подняв голову и смерив их холодным взором очень светлых карих глаз.
— Нет, не беспокойтесь, — уверяет их Роланд. — Это Оливер. Оливер мрачный просто потому, что… Ну, он всегда такой. Не сомневайтесь, в глубине души он рад составить вам компанию, — на сей раз испепеляющий карий взор направляется уже на Фортиса, но этот Оливер всё-таки бросает как-то неохотно:
— Приятно познакомиться, — после чего вновь возвращается к своему занятию, смысл коего, вероятно, лишь ему одному и известен. «Кому-то достался приятель похуже Ванитаса», — отмечает про себя Архивист, глядя на этого типа. Совершенно нечитаемый и непроницаемый, будто лишённый всяких чувств, тот выглядит до того замкнутым и неприветливым, что у Ноя по телу бегут мурашки, точно какая-то напряжённая, тяжёлая аура распространяется вокруг. Зачастую такие ощущения вызывают обозлившиеся на всех и вся раненые души, вроде Ванитаса, но что-то заставляет Архивиста полагать, что Оливер — не тот случай; тьма — его суть, проявляющаяся в каждой детали его внешности, каждом его движении, в каждом взгляде, в исписанных мелким витиеватым почерком листах, в наполняющем его чашку остывшем чёрном кофе: крепкий, без молока и сахара, ещё и холодный — Ной почти уверен, что тёмный мужчина предпочитает именно такой.
— Как жизнь? — обращает на себя внимание банальнейшим вопросом Роланд.
— Ну, всё не так уж плохо, как могло бы быть, — неожиданно, прежде чем Архивист успеет сформулировать ответ, отзывается Ванитас, — У… Вас?
— Можно и без формальностей, — Роланд даже как-то хмурится от столь официального обращения, но прежняя спокойная радость возвращается на его лицо вместе со следующими словами: — Ну… Всё просто прекрасно! Мы достигаем успехов в расследовании одного противоречивого вопроса, и наша с Оливером теория подтверждается всё большим количеством фактов! — намеренно говорит общими фразами, не указывая каких-то конкретных данных. «Доверяй, но проверяй, да, Роланд? — пусть и не решаясь высказать это вслух, думает Ной. — Что ж, весьма разумно». Этот церковник ведь тоже не так уж прост. Вероятно, образ души компании и «своего парня», как и тот глубоко верующий в свои идеалы тип, которым он предстал перед ними в их первую встречу, — далеко не единственные грани его личности.
— И что же за вопрос? — как бы невзначай интересуется Архивист, даже понимая, что вряд ли получит на то прямой ответ.
— Ну… — Фортис на секунду задумывается. Будто ждёт чего-то — и ведь дожидается, когда Оливер, вновь отрываясь от своего дела и раздражённо закатив глаза, тихо и коротко произносит:
— Искусственные проклятия вампиров, — после чего в очередной раз опускает взор к листам. Ноя такая прямота даже слегка шокирует, что не скрывается от внимания Фортиса, который объясняет:
— Что иронично, при всей его нелюдимости, Оливер никогда не ошибается в людях, — И Архивист почти понимает, почему, вспомнив этот неприятный, проникающий в самую душу взгляд цвета раухтопаза.
Ещё несколько секунд они проводят в тишине — почти сдавливающе-неловкой, прерванной вскоре лишь подошедшей официанткой, завидевшей новых посетителей:
— Чего желаете?
Те тут же делают свой выбор — не то чтобы по желанию, а больше для того, чтобы как можно быстрее избавиться от её присутствия, потому как дальнейший разговор совершенно точно обещает быть интереснее всякой еды.
— Ну, мы со своей стороны тоже занимаемся изучением этих проклятий, — решается Ванитас. — Не рассмотрите ли обмен информацией?
— Я уже заинтересован, — признаёт Роланд. — А какие конкретно условия?
— Всё, что вы знаете по данному вопросу, — Фортис на это вопросительно поднимает бровь, думая, должно быть, что едва ли подобное предложение может иметь равную обоюдную выгоду, — в обмен на точные координаты места, где произойдёт запуск первого из проклятий.
Роланд колеблется, но, в конце концов, утвердительно кивает, говоря:
— Напиши на салфетке.
Тут же бесцеремонно выхватив ручку из пальцев Оливера — тот вновь недобро сверкнул глазами, — Ванитас принимается выводить на поданном ему Роландом клочке бумаги: «Особняк Д’Апше, Жеводанский лес, **, ***, ****…»
— А теперь рассказывай, — просит, закончив, но всё ещё придерживая салфетку у себя и прикрывая её кистью руки. Ной смотрит на все эти странные «торги», уже не до конца понимая происходящее; Оливер мрачнеет ещё больше, явно крайне недовольный всех сложившейся ситуацией. И, словно чтобы подлить масла в огонь, Роланд в этот момент обращается к нему:
— Расскажи ты. Ведь изначально это было твоей идеей, — и добавляет полушёпотом, обращаясь к Архивисту: — Он чертовски умный, поверь, — и, судя по всему, едва ли это является преувеличением. Оливер даже едва заметно улыбается в ответ на сие определение, хотя уже через мгновение от улыбки этой не остаётся и следа, когда он безэмоционально начинает своё повествование:
— Ну, я ещё давно подозревал, что кто-то из власть имущих вампиров организует нечто подобное. Пара-тройка отловленных нами проклятых вели себя достаточно странно, с ними было сложнее справиться, а само проклятие не исчезало даже после их смерти, поражая всё вокруг и не уходя без некоторых дополнительных действий. Вдобавок к этому мне доводилось слышать, что в вампирском обществе сейчас неспокойно: все друг друга подозревают, никто не доверяет Сенату. Мы уже знали немало об обычных проклятиях, но искусственные — нечто совершенно новое и куда более опасное. Несколько экспериментов Марии, нашей коллеги, помогающей в лаборатории Моро, подтвердили разницу между ними, — Тут все присутствующие могут видеть, как Ванитас резко бледнеет при упоминании безумца. — Почему именно искусственные? Потому что искажена в них не сама формула вампира, а формула пространства вкупе с поверхностной её частью. Таким образом, проклятие не забирает истинное имя, что, впрочем, не мешает ему искажать своих жертв до неузнаваемости. Кроме того, обычное проклятие «зреет» как минимум несколько дней, а это «взрывается» за считанные часы. Я не располагаю особыми знаниями о ситуации в среде вампирской верхушки, но у меня также есть информация, что основным организатором, потворствующим развитию этого «проекта», является некий лорд Беллатор, в настоящее время занимающий пост главы Сената. В последнее время мы находим всё больше подтверждений всей этой задумки, хотя у нас до сих пор нет ни более конкретных фактов, ни вещественных доказательств. За сим, пожалуй, всё, — замолкает, вновь вперив взор в свои записи.
— Хм, благодарю за информацию, — отзывается Ванитас, тут же передавая салфетку с координатами Роланду. Тот удовлетворённо кивает, мельком глянув на написанное.
— А теперь давайте о приятном, — переводит тему, обворожительно улыбнувшись. — Сегодня ведь достаточно важная для нас дата: год наших отношений!..
Ной удивлённо смотрит на собеседников, переводя взгляд с одного на другого. Подождите, серьёзно?..
— Вы… встречаетесь? — неуверенно вопрошает, боясь показаться бестактным.
— Да! — уверенно заявляет блондин.
— Можно и так сказать, — неоднозначно бросает Оливер, не отрываясь от своего дела.
Архивист невольно усмехается, наблюдая этот разговор. Ну, кто бы сомневался… Почти сочувствует Роланду — строить отношения с кем-то столь хладнокровным и равнодушным явно не так уж просто, и Ной практически точно уверен, что тот является инициатором всех их взаимодействий, в отличие от инертного и равнодушного Оливера.
— Как вы познакомились? — спрашивает скорее для того, чтобы просто задать хоть какой-то вопрос.
— Ну, изначально я был его подчинённым, — отвечает Роланд. — Знаешь, возможно, это и не так заметно со стороны, но начальником он всегда был прекрасным, особенно конкретно для меня. Мы весьма быстро сблизились и поняли, что имеем схожие взгляды на многие вещи. Я всё чаще стал думать о нём, вскоре осознавая, что не смогу прожить без него. И… В конечном итоге я понял, что люблю его. Так всё и началось, собственно…
Сам Оливер, кажется, и не осознаёт себя частью этой истории, никак не реагируя на то, что его партнёр рассказывает всё это прямо при нём. Или, быть может, он и вовсе не слушает, о чём тот говорит?.. Так или иначе, Роланд выдаёт всё это достаточно свободно, совершенно не смущаясь, будто бы точно знает, что он в любом случае не будет против.
— …Оливер, на самом-то деле, очень милый, — замечает в ходе своего монолога Фортис, и лишь это заставляет того вновь обратить свой взор — на сей раз гневно сверкнувший прежде невидимым в нём оттенком хризолита, светло-салатовым с желтоватым отблеском — на него. Роланд тут же замолкает, осознавая, что тут уже перешёл грань допустимого и не продолжая больше сию мысль.
Беседа вскоре уходит в сторону каких-то не шибко значимых вещей вроде последних новостей человеческого мира или погоды за окном; так они проводят ещё едва ли не час. Обстановка остаётся достаточно лёгкой даже несмотря на присутствие всё ещё мрачного Оливера, и Архивист расслабляется, вовсю вклиниваясь в живое и бурное обсуждение буквально всего подряд, хотя и среди всего этого великолепия где-то внутри всё равно чувствует — что-то всё ещё не даёт ему покоя. «Если даже они, церковники, относятся к этому столь легко… Может, и мне стоит просто перестать всё усложнять?»
***
В отель возвращаются, когда стрелки часов показывают почти уже полдень. Ной тут же выходит на балкон, окидывая окрестности взглядом. Поговорить бы с Ванитасом прямо здесь и сейчас, но всё не то, всё не так. Это место однозначно слишком… человеческое для столь сложной темы. Звучит слишком глупо и бессмысленно, но второй этаж, четыре стены и самое обычное помещение — то, что напрочь убивает всю его решимость, являясь чем-то слишком будничным. О, точно! Внезапная идея вдруг приходит ему в голову, и Архивист точно знает, что она просто обязана сработать — и к чёрту, к чёрту все сомнения. Тут же переполнившись уверенностью в правильности своих дальнейших действий, он заходит обратно в комнату и энергично предлагает, обращаясь к человеку: — Как насчёт прогуляться ещё раз… На крыше, к примеру? — Слегка неожиданное предложение, не находишь? — усмехается тот в ответ. И то верно: самому Ванитасу это, вероятно, по вполне логичным причинам кажется совершенной бессмыслицей. — Это следует принимать как отказ? — вопрошает на то вампир. — Это следует принимать как согласие, — уверенно утверждает Ванитас.***
—…Ну и зачем мы здесь? — спрашивает человек. Они стоят на открытой верхней террасе здания отеля, и тёплый бриз развевает полы его плаща, отчего его тень на серой бетонной поверхности вызывает у Ноя какую-то нелепую ассоциацию с бабочкой. В очередной раз человек выглядит невероятно гармонично с окружающим его миром: глаза-сапфиры сливаются своим оттенком с синевой небес, солнце ярко выделяет фарфорово-бледную кожу, а спутанные ветром чёрные волосы ниспадают на лицо легко и естественно, но в то же время идеально. Ванитас будто бы находит единение со всеми объектами и явлениями этого мира. Возможно, именно это и делает его таким… восхитительным. — Мне бы хотелось кое-что тебе сказать… — неуверенно начинает Архивист, стараясь стерпеть встречу их взглядом, каким бы тяжёлым, при всей его чистоте и прозрачности, ни был взор Ванитаса. Вновь прерывается на какое-то время, подбирая слова. — Так, это я уже понял, — саркастично бросает тот, всё внимательнее прожигая его взглядом. — И о чём же? Ной подходит ещё ближе, удивляясь своему внезапно накатившему смущению; берёт человека за руку, соединяя свои пальцы с его. Практически заставляет себя задать, наконец-то, этот чёртов вопрос: — Ванитас… Как ты думаешь, у тебя есть соулмейт? На секунду весь мир останавливается. Будто перестаёт существовать всё вокруг, кроме них. Будто незначительным, бессмысленным становится всё прочее. — Да, — уверенно отвечает тот после непродолжительных раздумий. — Но, как ты, должно быть, уже знаешь после того, как проник в мои воспоминания… Я не надеюсь на взаимность. Я физически не смог бы полюбить кого-то. Моя душа слишком болезненно-пуста для этого,— говорит совершенно спокойно, будничным тоном, но какой-то надрыв чувствуется в нём, где-то за самими словами, словно это ощущение исходит не от самого произносимого им текста, а откуда-то изнутри, из самых дальних уголков его души. И Ной не имеет ни малейшего понятия, что делать с этим, а потому решает пойти несколько иным путём. — Скажи, ты видишь это? — спрашивает, указывая туда, где у него самого находится эта злополучная надпись. — …И, к слову, ни один из этих порезов я не нанёс себе сам, — добавляет, вспомнив о ещё не до конца исчезнувших повреждениях. — «Прости меня»… Вот здесь, — голос Ванитаса дрожит, когда он, присмотревшись, читает эту фразу. Они вновь встречаются глазами — смотрят друг на друга, не произнося больше ни слова. Да что уж там: не в силах произнести. Вся эта ситуация до абсурдного неправильна. Этого просто не должно было произойти. Это не может быть правдой. А если и может быть, то эта правда не должна была раскрываться с такой внезапностью. Ной ведь тысячу раз представлял этот момент, уже догадываясь обо всём. Но одно дело — догадываться, даже если в своём предположении ты уже практически не сомневаешься, и совсем другое — увидеть воочию, узнать наверняка. Взор сапфиров переполняется, кажется, всеми эмоциями сразу: есть тут и радость, и печаль, и восторг, и отрицание. Разве что привычное безразличие исчезает из них ввиду невозможности его сосуществования со всем этим всплеском чувств. — Покажи свою метку, — наконец решается попросить Архивист. Понимает, что в этом нет ни малейшего смысла, что всё и без того вполне себе ясно, что человек, рассуждая логически, обязательно найдёт оправдание, чтобы того не делать… Но вдруг получится? Да и вообще, зачем теперь Ванитасу беспокоиться о реакции Ноя на его порезы, если тот, вероятнее всего, был первым, кто буквально чувствовал на своей собственной шкуре появление каждого из них? Хотя, опять же, знать и увидеть — две большие разницы. Тот какое-то время колеблется; стягивает, однако, с себя левую перчатку, являя своему собеседнику зрелище весьма жалкое. Ной невольно вздрагивает, глядя на его предплечье, изрезанное кривыми хаотичными линиями шрамов — плоть людей всё-таки восстанавливается намного медленнее, чем вампирская. «Не показывай ему, что это ужаснуло тебя, — предостерегает самого себя, — Нельзя дать ему закрыться окончательно». Старается не смотреть на отметины, вместо того разглядывая не по-мужски длинные острые ногти Ванитаса — тоже зрелище достаточно необычное, но чёрт, как же это красиво. Спустя мгновение, совладав с эмоциями, вновь опускает взор к запястью. — «Я не отпущу тебя!..» — читает уже знакомую ему из воспоминаний строку. — Теперь позволяю тебе сказать, что это ужасно и что я чёртов псих, — с усмешкой кидает Ванитас. Ною, впрочем, совсем того делать не хочется. Он понимает. Он принимает. Но словами… Можно ли высказать нечто подобное? Едва ли. Не говоря больше ничего, Ной приближается к человеку, сгребая того в самые искренние, говорящие красноречивее любых слов, объятия. Прижимает к себе, точно пытаясь закрыть черновласого от этого безумного мира, от прошлого, от него самого. Ванитас… Чёрт, какой же он, в самом деле, хрустальный. С виду громкий, уверенный в себе, иной раз даже агрессивный, но фундаментально — хрупкое по своей природе создание, прекрасное в своей эфемерности. Дело совсем не в относительно недолгой человеческой жизни, нет — просто таков он сам, таким он ощущается. Как тот сапфир, что при огранке в неумелых руках так легко может превратиться в бессмысленную безделушку, но при должном обращении станет одним из самых прекрасных и дорогих камней. — Я никогда не сказал бы ничего подобного, — заверяет его вампир, простояв так где-то минуту и после чуть отдаляясь. И ведь не лжёт. И вправду не сказал бы, потому что никогда не посмел бы обесценить всю ту бурю противоречивых чувств, что расцветает в истерзанной душе человека. Зная о его прошлом, буквально прожив это самое прошлое, просто невозможно позволить себе такое пренебрежение. Но, что примечательно, сам Ванитас, даже открываясь ему, не надеется хоть на какое-то понимание с его стороны; даже проявляя максимальную степень искренности, не просит сочувствия, тем более — жалости. Ванитас ненавидит это — Ной и не сомневается. Более того, нечто подобное может быть даже некомфортно для черновласого — Ванитасу куда проще общаться в привычной для него несерьёзной, саркастичной манере, чем обсуждать свои настоящие чувства. Он боится выглядеть слабым, раскрыться с уязвимой стороны; он поначалу теряется, видя такую реакцию Архивиста, потому как попросту не знает, как правильно на неё ответить. Всё, что сам Ной может сделать с этим, — попытаться найти к нему какой-то несколько иной подход, но и это сделать, в общем-то, не так-то просто. — Мы соулмейты, Ванитас, — говорит после непродолжительного молчания. — Соулмейты. Это… Особенная связь, сильнее любой другой. И, к тому же, я знаю о тебе больше, чем кто-либо другой. Возможно — даже больше, чем ты сам. Я не могу осуждать или критиковать какие-то из твоих действий, являющихся следствием той боли, что тебе довелось испытать в прошлом, и я уж точно не имею ни малейшего права требовать от тебя подробностей твоих злоключений. Но… Просто чтобы ты знал: если вдруг тебе захочется выговориться кому-то, излить душу, изложить всё, что ты чувствуешь, — ты всегда можешь рассчитывать на меня. Повторюсь, я на твоей стороне, Ванитас, и это касается не одной лишь этой истории с проклятиями, но и буквально чего угодно. И тут — Ной готов поклясться, что и сам чувствует это — что-то вдруг меняется в душе этого человека; какая-то преграда между ним и Архивистом окончательно падает, разбиваясь на мельчайшие осколки. Ванитас уже не сдерживается, не пытается скрыть хотя бы что-то, когда в следующую секунду, стремительно приблизившись, выдаёт сплошным, лишённым всякого эмоционального оттенка, потоком: — Вампир Голубой Луны — совсем не ангелица. Она, возможно, и хотела как лучше, но в конечном итоге просто воспользовалась мною и Мишей для своей выгоды. Однажды… Она предложила нам стать её последователями, отдав нам Книги. Михаил охотно согласился, в то время как я противился, ведь на тот момент ненавидел вампиров и уж точно не желал быть их спасителем. И она… Она насильно, не спрашивая нашего согласия, соединила нас с Книгами Ванитаса. Со мной всё прошло достаточно успешно, осталась только эта метка, — с этими словами он поднимает всё ту же левую руку, показывая собеседнику расходящийся паутиной узор глубокого синего оттенка, от своего центра, находящегося чуть ниже локтя, расползающийся вплоть до тыльной стороны ладони, — а вот с Мишей что-то пошло не так. Его сущность, слишком светлая, слишком чистая, как бы отвергала имеющую вампирские корни силу… Кончилось всё тем, что он просто лишился левой руки, хотя и смог впоследствии установить связь Книги с заменяющей её теперь механической. Это, пожалуй, первая вещь, которую я всё ещё не простил нашей «благодетельнице», — тут он на секунду прерывает свой монолог, закрыв глаза на мгновение, выдохнув, будто пытаясь собраться с духом, и продолжает: — Но дело даже не в этом. Допустим, это не было её виной, допустим, она в самом деле пыталась лишь сделать всё лучшим образом для нас же. Но… Михаил, этот светлый мальчик, никогда и не подозревал, что эта дамочка смотрит на нас с… Определёнными намерениями. Пару раз она приставала ко мне, но каждый раз я достаточно ясно давал понять, что это не имеет ни малейшего смысла. А вот Мишу она пару раз буквально… Использовала. Он рассказывал мне об этом чисто в порядке вещей, точно подобные действия совершенно естественны, но, чёрт, это ни разу не нормально. Однажды, когда она попыталась сделать это прямо при мне, я… Я не выдержал. Я вышел из себя. Я выпустил всю силу Книги, какой только владел на тот момент. Я убил её, — заканчивает своё повествование внезапно и неуверенно, после чего добавляет: — До этого я никому не рассказывал ни о чём из этого, но, полагаю, мне действительно давно нужно было выговориться, а тебе я доверяю чуть больше, чем кому-либо другому. Надеюсь, всё ранее сказанное мною навсегда останется между нами? — Естественно, — уверяет Ной, всё ещё приходя в себя после столь внезапной откровенности со стороны человека. Мысли путаются, не желая складываться в какую-либо единую картину. Ванитас… Убил Вампиршу Голубой Луны в порыве гнева. Убил. Лишил кого-то жизни, намеренно и добровольно. Это Архивист осознаёт достаточно быстро, но куда больше удивляет его собственный на то отклик: данный факт ничуть не очерняет Ванитаса в его глазах, не делает его убийцей в самом безнадёжно-мрачном понимании этого слова. Из-за весьма объективных причин ли такого его действия или же просто из личной симпатии к человеку — Ной не знает. И не хочет знать, в общем-то; не хочет больше думать, анализировать эту ситуацию с моральной, этической или какой-либо иной точки зрения. Чувства его, как всегда, яснее мыслей — где-то на подсознательном уровне, интуитивно, Архивист решает для себя: даже эта деталь биографии Ванитаса не может изменить уже сложившийся его образ. Ванитас остаётся Ванитасом — Ной по-прежнему воспринимает его как свет, сокрытый тьмой, а не тьму в обличие света. — Ты такой понимающий, — усмехается человек, вновь возвращаясь к своему привычному беспечному тону. — Я и не надеялся, что бы ты ни говорил до этого… — Я всего лишь слишком люблю тебя, — звучит, возможно, не совсем уместно в качестве ответа на предыдущие слова, но вампира то волнует в меньшей степени, чем то, что он твёрдо намеревается сказать, независимо от всех прочих обстоятельств. — И, честно признаться, я не знаю, куда мне деть это чёртово чувство, потому что игнорировать его практически невозможно. По правде говоря, Ной всё ещё сомневается в истинной сути своих чувств к этому человеку. Они знакомы не так уж давно, и отношения между ними явно не должны развиваться столь стремительно. Но, видимо, связь родственных душ берёт над ним верх — и Архивист высказывает всё так, как чувствует. Так, как подсказывает ему сердце, безумно колотящееся в груди во время этого разговора. — Я знаю, что это может показаться нелепым, неправильным, странным, — продолжает, — но я… Я просто хочу попытаться. Попытаться по-настоящему исполнить роль твоего соулмейта. Взять ответственность. Быть рядом. Защищать, если потребуется. Исцелить твою душу, попытаться излечить рассёкшие её незаживающие душевные раны. Конечно, я не смею утверждать, что способен изменить тебя, но я готов сделать всё возможное, чтобы хоть немного помочь тебе. Вздыхает, отходя на шаг назад. Нелепо, чертовски нелепо. Но лучше так. Он хотя бы пытался. Уже хоть что-то. — И тебя не смущает, что я человек, а ты — вампир? — хитро прищурившись, вопрошает вдруг Ванитас. Уходит от разговора, снова замыкаясь в себе. — А почему должно?.. — не понимает Ной. В пылу всех внезапно нахлынувших эмоций он и не думает об этом маленьком, но, несомненно, существенном нюансе. — Ну, хотя бы потому, что я проживу всего-то на пару-тройку тысяч лет меньше тебя, — саркастично кидает человек, после чего, не дожидаясь ответа, направляется к лестнице, оставив вампира наедине с данной мыслью. И как же он сразу не подумал? Ванитас умрёт через несколько десятков лет — человеческий век, по вампирским меркам, недолог. Они буквально обречены. История этой любви — если она вообще имеет хоть какие-то шансы на существование — совершенно точно не может быть счастливой. Беспокоит ли это Архивиста? Определённо. Печалит ли? Несомненно. Заставляет ли прекратить всё это, выбросить из головы саму идею о единении родственных душ, перестать верить и надеяться? Едва ли. И уж тем более, несмотря ни на что, даже учитывая всю кажущуюся безнадёжность и бесперспективность этих отношений, игнорируя любые к тому препятствия, любые сомнения и предрассудки, Ной никогда не перестанет любить, даже если это практически гарантированно приведёт к безрадостной, переполненной страданием вечности. «Любовь… сильнее Смерти? — мысленно вопрошает он.— Или всё-таки Смерть сильнее Любви?» Пока что вампир не может дать однозначного ответа. Да, смерть в конечном итоге побеждает любую жизнь — что вампирскую, что человеческую, уничтожая все её составляющие, не делая исключением из сего правила даже любовь — логично, что сия сила во многом ту превосходит. Логично — но не истинно, во всяком случае, для Ноя; несмотря ни на что, вопреки всякой логике хочется верить ему, что если и есть что-то, что способно превзойти эту разрушительную мощь, если и есть что-то более могущественное, то таковым её противником, несомненно, является именно любовь. «Что ж… В конце концов, жизнь расставит всё по своим местам», — лишь эта мысль, являющаяся, скорее, неким нейтральным, пассивным выводом, успокаивает его хоть на некоторое, пусть и непродолжительное, время.
