Девочка

— Однажды мама мне сказала, что не хотела рожать. Ну, ещё до побега. Она ведь не сразу свалила — мне лет девять было, когда я ее в последний раз увидела. Мамой она была, честно говоря… Но я не знала, что бывают другие, так что всё равно очень хотела её внимания. Лезла к ней с книжками своими, уроками. А потом она сказала: «Если бы я тебя не родила, все были бы счастливы», и исчезла. Возможно, я смогла бы её найти в соцсетях, но не стала. Ей лучше без меня. — Саму не бесит себя жалеть? Она обернулась. За спиной — вязкая чернота, словно мир забрызгало чернилами. Это походило на тонкое покрывало: Хистория могла её ощутить, если бы протянула руку. Но она не хотела. Даже на вопрос отвечать не хотела, но кто-то, кто спрашивал, отчаянно желал знать ответ. — Тебя прикалывает думать, что всему виной — ты? Утренние лучи весеннего солнца острием иглы скользили по тонкой коже век. В прорезанной утром тьме скользнул острый взгляд и едва заметные веснушки. Вместе со странным сном забывались и тьма, и мама. Остались лишь веснушки. Перед глазами была старая картина ровно выкрашенного потолка и колышущихся от ветра штор. Утренний холод скользнул по голому плечу, и Хистория, съежившись, в тот же момент спряталась с головой под одеяло. У Имир есть веснушки? С тумбочки слетел пустой стакан, следом — футляр для наушников. Пока ладонь шарила по поверхности, улетела ещё какая-то мелочь, а потом рука исчезла под одеялом вместе со смартфоном. Яркий свет резанул сонные глаза, заставка задвоилась. Она едва попадала по клавишам, пока набирала пароль. Но так лучше, чем вне одеяла. В теплой темноте не так страшно искать информацию. — Имир Бьёрк, — шепнула она. Шёпот осел паром на экране, делая изображение мутным. Хистория размазала его ладонью. Страницу Имир оказалось просто найти — с таким именем мало людей, а в их городе и вовсе одна. Та самая. На аватарке — кот с дурацким выражением мордочки, основной информации мало — лишь день рождения и город. В статусе транслировалась музыка. — «Охотники»? Они вроде выступали в том клубе… Она нажала на пуск и после первых секунд едва не выключила. Её плейлист ограничивался однотипными треками из музыкального приложения, но с каждой секундой гитарный риф и удары по барабанам дергали что-то внутри. Сначала ненавязчиво, но с каждым разом всё ощутимее. Даже сердце билось в ритм! Что делала Имир под такую музыку? Училась? Отдыхала? Пила? После припева заиграл проигрыш, который напомнил музыку в клубе. Воспоминания о происходящем в кабинке туалета отрывками мелькнули в голове, словно освещенные лучами цветомузыки. Как часто Имир делала то, что делала с ней? С новым гитарным проигрышем воспоминания о касаниях и дыхании на губах становились более четкими. Она не позволяла себе вспоминать, не позволяла погружаться в мысли, напоминая, что с Имир её связывает только чужой приказ, но в душной темноте под одеялом она была недосягаема для всего мира. Здесь можно отринуть стыд и представить, что жилистые руки вновь стискивают талию, зубы смыкаются на плече, а влажный язык скользит по коже. Можно представить, что она остается один на один с чужим желанием не в вонючей кабинке, а там, где удобно цепляться за плечи и плавиться от жара. Под одеялом можно было сознаться в том, что ей понравилось, и, вспоминая, скользнуть ладонью вниз по животу. В мимолетных кадрах, где фигурировали темные пряди, грязный кафель и сетчатые колготки, неожиданно вспыхнуло лицо Имир. Острое, похожее на бритву. Его украшали красные пятна и глаза, в которых всегда было полно непонятного. Но больше всего в них было нежности. С тяжелым вздохом она сбросила одеяло на пол. С глотками прохладного воздуха возвращались собственные мозги. Живот лизнул холод утра, и Хистория хотела укрыться, но от одной лишь мысли, что она творила за секунду до этого, желание даже шевелиться умерло вместе с рассудком. Имир была неизведанной территорией, казалась недосягаемой, но при этом всё читалось в деталях, которые Хистория упускала раз за разом. Упускала или неверно трактовала. Нельзя позволить себе очередной промах. «Вы отправили заявку пользователю Имир Бьёрк» Едва она поднялась с постели, как вспыхнувший экран вернул к себе внимание. «Ещё не спишь?» Часы показывали половину десятого, но Хистория осознала это лишь с третьего раза. И минуты не прошло, как Имир приняла заявку и сама написала. Сердце ликующе ускорило бег. «Было бы странно спать в такое время» Хистория с минуту изучала возможный ответ и, не придумав лучше, отправила. «Просто я толко ложусь. Весёлая ночка» Пальцы дрогнули, набирая ответ. «Снова ходила в клуб?» Толчки внутри и едва ощутимая боль. Пальцы в латексе массировали внутри что-то, от чего ноги дрожали. Она помнила это так отчетливо, что до сих пор ноги сводила легкая судорога. Имир со многими это делала, раз знала, как сделать хорошо. «Ахаъаъаха я не хожу в клубы как в продуктвый. Ездила в пригород и всю ночь пялилась ы телескоп. Любишь на звезды смотреть?» Странный узел в груди ослаб. Осталось легкое раздражение от количества опечаток, которые спустя секунду вызвали улыбку. Звезды… Хистория поднялась. Голыми ступнями прошлепала к окну. Она попыталась вспомнить, когда видела звёзды в последний раз. Когда специально смотрела. «Не занималась этим. Но хотела бы» «Поедем этой ночью?» Она не сомневалась, когда отправила свой ответ перед уходом в душ. «Конечно. Когда?»

***

Движения челюстями. Стук вилок. Скрип ножей по тарелкам. — Пап. Голос Хистории погрузил столовую в тишину. Стихли все звуки, кроме мелодии её завтрака — она продолжала терзать овощи, как и минутой ранее. Руки дрожали, но она должна резать брюссельскую капусту и запеченную морковь, чтобы не видеть отца. — Нам задали парный проект по Истории, — вилка и нож сновали по тарелке, превращая овощи в кашу, — нужно написать о знатных семьях, которые относятся к семейству Ётунхеймских. Род Райссов ведь начал свою историю с центра того времени, города Ётунхейм, — ни одного кусочка она не отправила в рот, беспрерывно тараторя всё, что приходило в голову. — Я хочу написать об этом и о замке Утгард, который был основным в истории нашего рода. Там ведь проходило сражение за возможность носить титул королевской династии. Я планировала остаться сегодня у Хитч и написать с ней о нашей семье и об этом событии. Она подняла взгляд. В ответ на нее смотрели два ледника. — Что на счет видеосозвона? С чего бы проекты стали требовать ночёвок с подругами? Она знала, что отец будет против. И знала, что на это сказать. — Созвон или самостоятельное выполнение не позволят проникнуться историей нашей семьи, — она проглотила ком, мешавший говорить ровно. В ледниках трещиной скользнуло удивление. — Рядом с ней я смогу в процессе вспомнить детали, о которых мне рассказывал ты или Фрида, — на мгновение она столкнулась с полным непонимания взглядом Фриды. — Я хочу, чтобы мой балл был идеальным по этому проекту. Сетка трещин разрасталась. — Это повлияет на итоговый балл за год. О том, что нехорошо врать родителям о важности проектов, Хистория думала в последнюю очередь, ведь она наврала даже о его существовании. Стук в дверь она услышала не сразу. Он смешался с ворохом мыслей и напомнил о существовании внешнего мира, лишь когда раздалось: — Хистория, я вхожу! Фрида, как и всегда, выглядела… Серо. Если подумать, яркого в её облике было меньше, чем в жилых кварталах — те же формы, те же оттенки. Без света отцовского обожания она была не ярче подсвечника. — Собираешься к Хитч? — Да, — средство для умывания полетело в рюкзак, — завтра вечером вернусь. Шорох матраца под чужим весом. Фрида не проронила ни слова, пока Хистория набивала вещами округлившийся рюкзак. Она не нарушила тишину, даже пока та переодевалась. Единственное, что Хистория от неё услышала, было сказано, когда рюкзак висел на плече, а ладонь тянулась к ручке двери. — Ты можешь скрыть что-то от отца без риска быть пойманной, но враньё он раскроет. Понимаешь? — Фрида, — Хистория обернулась, — я иду делать проект с Хитч. Спокойной ночи. *** Сумерки быстро сгущались. Стук подошвы об асфальт бил по ушам. В рот лезли пряди, выбившиеся из пучка. Редкие прохожие перебегали пустое шоссе, не дойдя пару метров до перехода, а их тени растягивались по пустой трассе. Их район считался элитным, но при этом дома зачастую были двухэтажными, а многие дворы — неухоженными. Пара магазинов на всю округу, а свет по вечерам на ближайшие сто метров — от редких фонарных столбов. На границе к спальному району стоял круглосуточный магазин с огромным окном. Свет из него окутывал длинную фигуру со знакомыми угловатыми плечами и очертаниями дыма. Имир походила на тростинку. Изломами торчали колени. Небрежно лежали жидкие пряди волос. Весь её вид был расслаблен: тлеющая сигарета меж средним и указательным пальцами, узел рубашки на поясе и рюкзак на газоне. Имир отбросила окурок и подняла взгляд, стоило Хистории приблизиться. Сумерки оттеняли её лицо синевой и превращали карие глаза в чёрные. — Привет? — их последний разговор осел внутри дискомфортом, и Хистория не понимала, как общаться с Имир. Та, кажется, подобным себя не терзала — внимательно изучала Хисторию вместо приветствия. — Хорошо, что ты тепло оделась. А я что-то не подрасчитала. Взгляд Хистории упал на голые ноги Имир: шорты доходили лишь до середины бёдер. Худых бёдер в сотне веснушек. Всё её тело в них? — Ты что-нибудь тёплое взяла хотя бы? — взгляд скользнул по рюкзаку, кучкой лежавшему на траве. Имир закинула его на плечо и поманила Хисторию за собой. — Взяла нам пледы и термос с чаем. Боялась, ты околеешь. — Такими темпами околеешь здесь только ты, и никакие звёзды мы не увидим, — выудив из рюкзака тонкую олимпийку, Хистория протянула её Имир, — накинь на себя, а то холодно смотреть. — Ты точно святоша, — усмешка Имир паром растворилась в прохладе вечера. Впрочем, олимпийку она все равно накинула. — Как тебя вообще отпустили? Мне казалось, из монастырей выход только на тот свет. На толчок в плечо Имир только громче рассмеялась. Клубы были гуще, но вновь растворились, оставляя острую улыбку. — Я соврала отцу, что иду писать проект. — Только отцу соврала? К моменту, когда Хистория поняла смысл, они подходили к лесопосадке. — Если бы мама кучу лет назад не сбежала, ей бы тоже наврала, но не сложилось. — Точно. Род Райсс — едва ли не самый богатый в регионе Шина человек, к тому же разведен. Был бы завидным женихом, если бы не брюшко и добротный выводок наследников. Он частенько делает пожертвования церкви. Дома такой же боголюбец? То, что об их семье и её отце знают с такой стороны, неприятно кольнуло. Все думают о её братьях и сёстрах вот так? Не «дети Райсс», а «добротный выводок наследников»? — От бога он так же далек, как от пресса, — факт о лишнем весе отца не был неприятным — на правду не обижаются, и ответная шутка вызвала улыбку не только у Хистории, но даже у Имир. — А откуда ты о пожертвованиях знаешь? Они прошли мимо заброшенной остановки вглубь тёмного переулка. — Я, вроде, говорила: моя мама в церкви работает. Ну как мама — мачеха, но я другой не знаю, так что пусть будет мама, — Имир дернула плечом, поправляя рюкзак. — Можно сказать, на твои деньги живём. О, нам сюда. За столбом с мигающей лампочкой валялось что-то похожее на корягу, но, стоило Имир это поднять, как коряга стала велосипедом. — Садись, красотка, подвезу! — смеясь, позвала Имир. Прохладный ветер взъерошил выбившиеся пряди. Вид Имир, беззаботной, с короткими рукавами чужой олимпийки, был таким уютным, что Хистория не удержалась. Щелк — и фото сохранено в галерее. Даже удалось выловить момент, когда лампа не успела угаснуть. — Кажется, я общаюсь с гением фотографии, — с улыбкой прокомментировала Имир, увидев фото. И, возможно, это было лучшее, что Хистория слышала за последнее время. Она не знала, зачем сделала фото, но хотела сохранить его. Местность была холмистая. Подскакивая на кочках, она больно приземлялась на решетчатый багажник велосипеда и сильнее сжимала футболку на чужом животе. Тот вздымался от частого дыхания, на гравии подрагивал тонкий слой почти несуществующего жира. Пока удавалось сдержать желание ущипнуть, но только пока. — Чего молчишь? Не расскажешь о своём отце, о том, какой он нехороший, строго тебя воспитывает и превращает в монашку? Возвращаться к теме отца или собственной семьи Хистория хотела в последнюю очередь. Её семья скучная и бесцветная, как салфетки на столе — вроде нужный атрибут, а все забывают и вытирают рот рукавом. — Забавно, что ты называешь меня монашкой, пока твоя мама работает в церкви. — Ты у нашего мэра стрелки переводить научилась? — усмехнулась Имир. — Если тебе неприятна эта тема, предложи свою. — Без проблем, — ухватилась за возможность Хистория. — Нам ещё долго ехать? — Зависит от того, решишь ли ты ущипнуть меня за живот, — Имир дернула головой. Видимо, отбросила со лба чёлку. — Если ущипнёшь, мы полетим в кусты и приедем минут через двадцать. Если не ущипнёшь, то через пять минут будем на месте. Хистория рассмеялась. Она не знала, как Имир догадалась, но вместо щипка прижалась щекой к её спине и закрыла глаза. Её зад давно превратился в решето, но это всё равно здорово. Ей нравилось это больше перспективы провести очередной вечер дома. И плевать, если отец об этом узнает. Велосипед с тихим шорохом вез их вперед, пока не остановился с тихим скрипом. — Приехали! Дальше ножками. Холм, у подножия которого они остановились, порос высокой травой и сохранял нетронутость. Об этом говорило и отсутствие мусора, и узкая тропа, местами покрытая густой травой. Тропа была единственной, и по ней они дошли до лысого, словно лишай, участка на верхушке. Имир тащила велосипед, а Хистория с разинутым ртом изучала вид, что открывался с каждым шагом. Её не смущала ни абсолютная тьма, ни бутылки, о которые она спотыкалась. Она даже не понимала, что говорит Имир — просто тащилась за ней, будто следуя ленте звёзд на небе. — Это что, те самые Пути? — затаив дыхание, шепнула Хистория. — О, и ты о них слышала, — в ладонь легло что-то тяжелое. — Через бинокль лучше всё разглядишь. Сквозь линзы сияние звёзд стало отчётливее, а лента расходилась по небесной глади на девять линий. А может, на восемь. Стоило Хистории остановиться на одной цифре, как звезды смешивались в единое полотно и вновь расползались к линиям. — Как красиво, — выдохнула Хистория, — только бинокль тяжёлый. Я будто кирпич в руках держу. — Дай мне и подними голову, — мягко попросила Имир. Отведя бинокль, Хистория, наконец, заметила и раскинутый на траве плед, и серебряный бок термоса, и раскрытую карту звёздного неба. — А ты подготовилась! — смеясь, Хистория приземлилась на клетчатый плед и с удовольствием прижалась к теплому животу Имир, когда та села со спины. К ноге прижался гладкий бок термоса. — Закрой глаза, — в голосе Имир мелькнула улыбка. Когда она закрыла глаза, век что-то коснулось. — А теперь открывай, — ухо обдало теплое дыхание. Стоило ей открыть глаза, как девять четких линий вновь ослепили своим невероятным блеском. Они больше не смешивались, сохраняли четкую форму и вынуждали затаить дыхание. — Линзы были плохо настроены, и ты не увидела то, ради чего я тебя привела. — Так красиво… — растерянно шепнула Хистория. — Как в легендах о прародителе и стенах. — Легенды, — усмехнулась Имир, — Да, мне мама рассказывала в детстве легенду о титанах. Как они строили, перевозили и защищали нацию под названием «Элдийцы». И среди них, неразумных, было девять разумных титанов, что сохраняли мир внутри Парадиза и защищали от внешних врагов. Каждый из них рождался и существовал в месте под названием «Пути». Этими путями связан каждый представитель нации. Как думаешь, они и правда существовали? — Не знаю даже, — задумчиво протянула Хистория, — назвали же в честь чего-то этот поток. Часто ты сюда приходишь посмотреть? — Довольно-таки. Но Пути, — в интонации мелькнул неприкрытый восторг, — увидеть можно нечасто. Несколько раз в год. Об этом написано в каждом астрономическом журнале, но мне нравится думать, что есть в этом мире вещь, которая доступна лишь мне. Например, знание об этом потоке. Хистория обхватила кисти Имир своими. Звёзды продолжали завораживать, но теперь внимание было приковано к голосу Имир. — А ты одна здесь бываешь или с кем-то? — Друзей иногда привожу. Тут прикольно орать песни — нестрашно, что нагрянут мистеры полисмены. Хистория отвела бинокль и повернулась к Имир. — А мы будем орать песни? — Если хочешь орать, то петь необязательно — просто поори. Ну-ка? Было сложно представить, как возможно нарушить криками этот девственный покой, что простирался над ней, но в следующую секунду гортанным криком Хистории заложило уши. Грудное «А-А-А» перешло в вопль, а после — писк, и эхо продолжало вторить каждой ноте, даже когда Имир замолчала. Вид у неё был такой, будто за минуту она пробежала километр на сверхскорости, а Хистория не могла оторвать взгляд от дикого восторга в чужом взгляде. Это было противоположно её внутренним ощущениям от этого места. — Давай, попробуй. Мне кажется, тебе будет что выкричать, — хрипло подтолкнула Имир. Это было странно. Звездное полотно успокаивало, а крик — это что-то противоположное, откровенное и чрезмерное. Хистория сначала выдала неуверенное «А», будто ногой пробовала, насколько вода в реке холодная. Боялась, что вот-вот раздастся ругань в её сторону за шум, но ночь всë проглотила. Тогда она крикнула громче и протяжнее. Ночь вновь всë съела. Или это сделало звёздное небо? Она не успела понять, когда закричала пронзительно прямо в это небо, но, повинуясь страху, закрыла рот. — Сомневаюсь, что это всё, — в усмешке Имир не было издёвки. — Я не могу. — Давай! — Я не могу! Возможно, Имир понимала страх Хистории. А может, именно из-за непонимания была столь настойчива, что развернула девушку к себе и поймала её испуганный взгляд. — Тогда просто крикни «Ненавижу». Ты же ненавидишь кого-то? Лично я — да… — бросила Имир и, подскочив с места, перешла на крик: — Ненавижу религию! Ëбаную церковь! Каждую монашку! Ненавижу священников и прихожан, которые кормят эту церковь! Чтоб она развалилась! Ненавижу. Хистория слушала это откровение, и зуд в груди усиливался от каждого слова — слишком честного, чтобы не ответить. — Ненавижу… всё семейство Райсс! — протараторила она, как бы пробуя. Вкус был странный. Ей нравилось. — Ненавижу своего отца! Чтоб ты подавился своими устоями и деньгами! — Да, детка! Давай ещё! — со смехом прокричала Имир. — Он конченный ублюдок, который не умеет любить! — Пусть сдохнет! — И его тоже никто не любит! Даже моя мама его не любила! Ненавижу её! — И я еë ненавижу! — Пусть катится нахер, конченная сука! Пусть катится и пропадёт в какой-нибудь канаве! Она, кажется, кричала вечность. Ненависть — уснувший великан — вдруг проснулся и озверел, зверством заражал её горло, кричащее проклятия, руки, которые начали рвать траву, а после ноги, которыми она даже затопала. Каждый кусочек её сущности утопал в дёгте, и она кричала об этом. Она многое ненавидела: родителей, фамилию, школу. Но сильнее всего она ненавидела… — Надеюсь, математик передаст тебе СПИД и ты сгниёшь, конченная шлюха! Вдруг всë стихло. Ярость и ненависть — всë стихло также резко, как проснулось. Хистория испуганно распахнула глаза и повернулась в поисках Имир. Глаза, отвыкшие от темноты, долго искали хотя бы силуэт и нашли его спустя долгие мгновения. Имир сидела, скрестив перед собой ноги. В зубах травинка, и вся она почти расслабленная, если бы не истерзанная в руках ветка. — Лучше? — Хер знает. Губы Имир в холоде внутренней пустоты были похожи на лаву — оставляли пылающие следы на каждом миллиметре, которого касались. Хистория успела забыть это ощущение лёгкости, что из груди перекатывалось в живот и ниже. Ей нравилось. Она хотела, чтобы её наполнило именно это, потому сильнее оголялась и позволила чужому телу нависнуть. Кожей к коже не холодно, кожей к коже не пусто, и Хистория жалась с каждым разом сильнее. — Больно! Где-то внутри её распирало омерзение к себе и боль от толчков. Имир бормотала о смазке и о том, что благодаря этому всё хорошо скользит; о том, что скоро боли не будет и пальцами внутри стимулировала что-то, от чего ноги дёргались и стоны становились громче. Болело где-то у входа. Имир наполняла, но с каждым толчком Хистория чувствовала лишь растущую пустоту и ждала вымученного оргазма. Всё это время её наполняла ненависть, а сейчас не осталось ничего, и более бесполезной Хистория себя ещё не чувствовала. На грани сна она слышала гулкий топот титанов и песни странных птиц. Перо одной из них приземлилось на раскрытую ладонь, ну тут же исчезло, оставляя пустоту. Топот приближался.