Девочка

— Чёртова сука, — пробормотала Хистория, на бегу укладывая книги в рюкзак. Мина будто знала о каждой назначенной встрече с Имир и всегда докапывалась перед ними так, что приходилось запираться в туалете и медитировать. — Ну что, долго ещё ждать шоу? — У меня память на телефоне забилась, надо бы куда-то деть твои фотки. Думаю, в группу нашего класса — самое оно. — Ты ведь знаешь, что Имир никогда не простит тебе твоё враньё? Можно наплевать на всё и просто сделать это, но Хистории не плевать. Ей было плевать на любую хихикалку вокруг: на Хитч, которая всё же дала Марло и теперь пыталась что-то с ним строить, перманентно крича в трубку заветное «Да пошёл ты нахуй!»; на Жана, который стабильно звал на свидания, словно это стало обрядом. Впрочем, он так делал с любой блондинкой на горизонте, и в однотипности его вкусовых предпочтений убедились все, кто застал легендарное приглашение на свидание местного ботаника Армина Арлерта. Жана не смутили широкие плечи и то, что он не новенький, а вполне бывалый ученик их школы. Казалось бы, щуплость и белобрысая карешка не должны были сбить местного красавца (что спорно) с верного пути, но это же Жан Кирштайн — он и барашка на свидание пригласит, если у него блонд и худые ноги. Впрочем, плевать. Ей было плевать на всех, кроме Имир, потому что Имир не делала ей ничего плохого, а Хистория должна отплатить за это поганой монетой. Стоило ли доверие одного человека позора перед целым городом? С каждым днем, с каждой минутой, проведённой вместе, Хистория склонялась к «Да, стоит» — но, даже согласись она на слив, её бы это не спасло. Увидь Имир фотки, она ни за что не простила бы Хистории ни факт их наличия, ни то, что Хистория за них была готова кого-либо опозорить. — Хэй, красавица, что за кислая мина? — раздался игривый голос, а в следующую секунду перед лицом возникла коробочка с любимым пирожным. И Хистория знала, чья рука обвила её талию в укромном уголке на территории школы. Таскаясь едва ли не в рваных кедах, Имир каждый день несла приятные безделушки; после разборок за школой обнимала Хисторию и слушала всё негодование о подготовке к экзаменам; агрессивная к чужому присутствию рядом, улыбалась каждый раз, когда Хистория её обнимала. Прошло едва ли два месяца, а Хистория не могла себе представить и дня без Имир. Рассказать все честно? Имир не простит враньё, а Хистория не простит себе, что пошла на это. — Просто день сложный выдался, — отвертелась Хистория. Отвертеться от шустрых губ на шее не удалось, но она и не спешила — с наслаждением откинула голову, позволяя оставить на коже влажные дорожки. Открыв коробочку, она пальцем зачерпнула крем и, положив на язык, высунула его. Имир, улыбнувшись шире, вновь не подвела — языком поймала крем и позволила утянуть себя в поцелуй, которого желали обе. — К тебе? По дороге вафель купим, — шепнула Хистория в поцелуй и с влажным вздохом прижалась к чужим губам. — А ты умеешь соблазнять, — губы обдал горячий смешок, — только у меня друзья сегодня дома собираются. Познакомлю тебя с ними? — Без проблем. Пока они брели по знакомым улочкам, Хистория вспомнила, о чем давно хотела спросить. — Почему для поступления ты выбрала нашу школу? Улыбка Имир стала шире. — Думаешь, я для нее слишком бедная? К щекам Хистории прилил жар. — Я не к тому… — Не смущайся. Я и сама знаю. Конкретно эта школа сотрудничает с религиозными организациями, — Имир усмехнулась, заметив удивленный взгляд Хистории, — Ты не задавалась вопросом, почему только в «Лейб» есть уроки древнемарейского и только из неё во всём регионе отправляют на учебу по обмену в Маре? Изначально с их территорий брала начало Прародительница, которой религия поклоняется. Моя мама давно это просекла и пошла работать в церковь имени Трёх сестёр, чтобы пропихнуть меня на одно из десяти льготных мест для тех, кто «верен истокам», так скажем. Я хорошо сдала экзамены, и вот! — Ты хорошо сдала экзамены? — неверяще переспросила Хистория и рассмеялась. С разгильдяйским характером Имир в это сложно было поверить. Та в ответ попыталась сделать вид, что оскорблена. — Ну ты и задница! Я одна из лучших учениц на своём курсе! — хохотала она. За сарказм во взгляде Хистория получила порцию щипков по бокам. Имир была честна с собой и с другими. Хистория тоже хотела быть такой, но не была готова ради этого отказаться от самой Имир.

***

Дом походил на все остальные дома этого района: синяя коробка с серой крышей, два окна на квадратик квартиры. Низкая застройка. Она всегда ощущалась неуютно даже в своём районе, и здесь оставалась таковой даже после ежедневного посещения квартиры Имир. Хисторию привлекали многоэтажки. Будь её воля — уехала бы к небоскрёбам, где даже на улице ты спрятан от невидимого взора. В подъезде не было тепла. Тепла не было и в квартире, привычной своей простотой и бедностью. Коридор встречал истоптанным ковриком, песком на носках и грустными гвоздями-крючками для верхней одежды. Уют ощущался по мере приближения к комнате Имир — тесной, с гирляндами на стене, плакатами даже на дверце покосившегося шкафа. И двумя персонажами на кровати. Персонажи были серыми, под стать району, но забавными — лысый паренëк размером с микроб и громкая девушка с рыжими волосами. Судя по чёрным корням, выкрашенная, но не так чтобы удачно. Парень тоже ходил с обесцвеченными волосами, если эти пару миллиметров растительности можно было таковыми назвать. — Хэй-хэй! — крикнула девушка с кровати. Парень махнул рукой и продолжил завязывать узлы из ниток в руках. При внимательном взгляде Хистория поняла, что эти двое были с Имир в клубе. Без неонов и пара от вэйпов друзья Имир выглядели не такими необычными — просто школьники, как и она. — Здаров! — Имир коротко махнула свободной рукой, другой обнимая Хисторию за талию. — Конни, вали с кресла. Просить дважды не пришлось, и спустя секунду Хистория растекалась по жестковатому креслу, а Конни валялся рядом с рыжей девушкой. Девушка молчала от силы пару секунд. — А ты та самая девушка, о которой говорила Имир? Карин? Христос? Рестория… — Криста, — нервно перебила Хистория, не желая слышать своë имя от чужого человека. После сразу улыбнулась, чтобы не портить впечатление: — Называй Криста. Для чужих людей у нее всегда был псевдоним, за которым можно было спрятать принадлежность к семье. Раньше — из-за страха, что отец узнает лишнее, теперь же из-за стыда, что к этой семье принадлежит вообще. — Оки! — живо откликнулась подруга Имир. — А я Саша. Рада знакомству, Криста! — А я… — попытался включиться парень. — А твое имя она слышала, лысый, — перебила Имир. В следующую секунду она мастерски отбила серию тычков в бок ответными тычками в адрес Конни. Их сопровождал издевательский хохот и скрип кровати. Вскоре с хохотом на них напала Саша и принялась попеременно атаковывать, но была свалена в кучу к хохочущему Конни и затыкана юркими пальцами Имир. Хистория с интересом наблюдала за таким взаимодействием. С Хитч — единственной, кто тянул до подруги — она не имела привычки обмениваться прикосновениями, но у этих троих прикосновения были вторым языком общения. Первым были подколки. — Ладно, народ, хорош, — отпихнула от себя Сашу и Конни Имир, — чего хотели? — Корни, — коротко пояснила Саша и ткнула в тюбики на столе. — А. Блин, — на этом моменте Имир повернулась к Хистории, — красила когда-нибудь волосы? — Себе? — Да хоть кошке. — Нет. — Ого! — воскликнула Саша. Она подскочила к Хистории и начала рассматривать её волосы. — Выходит, натуральный блонд? Повезло, — сама закончила свою мысль Саша. Даже попробовала потрогать прядку, пока Имир не запустила в неё пузырьком с белой жижей. Саша испуганно завопила над ухом, хотя по звуку в неё попала только угроза Имир: — Красить не буду, если тронешь. Тебя, лысый, тоже. — А я причём! — Саша, садись, сейчас красить буду, — приказала Имир. И продолжила мягко: — Криста, подойди. Научу тебя. Хистория никогда не просила Имир звать себя «Криста». Имир вряд ли знала о существовании псевдонима в принципе, но она всегда знала, когда Хистории нужна помощь. Обесцвечивать корни было сложно, если раньше этого не делал, потому Хистория знатно вымоталась. Она дергала пряди, мазала слишком много или слишком мало, извинялась перед Сашей и смеялась, если Имир просила мучить Сашу сильнее. Как итог — Саша сидела с рыжими корнями и гудела о том, как намучилась, Конни над ней исполнял танцы с феном, а Хистория и Имир лениво обнимались, сидя в одном кресле. — И всегда такой рыжий получается? Я думала, это обесцвечивающая краска, — Хистория смотрела на результат своих трудов. — Ага, но волосы слишком темные, вот и получается рыжий вместо пепельного. Но ей так даже нравится. Потому и просит красить — так бы уже сходила в салон, — улыбнулась Имир. — А ты никогда не хотела покрасить волосы? Тебе подошёл бы розовый. Хистория пожала плечами. — Нет. Отец же против. Имир хмыкнула и подхватила светлую прядь, чтобы рассмотреть. — Зато не против ночных побегов из дома? Хистория сглотнула, вспоминая все побеги за последний месяц. Не первый и точно не последний на тот холм, где их обдувал нежный ветерок, где покрывало на траве и пальцы Имир в волосах. — Можем попробовать прядку. Обдав губы шумным дыханием, Имир оставила на них легкий поцелуй и поднялась. К ее креслу она вернулась с розовой пачкой и стаканом воды. На дне болтался лёд и листочек мяты. Остальным обитателям комнаты Имир не предложила ничего.

***

Когда Фрида шла домой, она всегда заглядывала в одну конкретную пекарню. Ради неё приходилось идти длинной дорогой и шагать через пустынные улицы соседнего района, но оно того стоило, ведь при каждом посещении ее встречал аромат свежеиспеченного хлеба, теплый свёрток с выпечкой и радостные улыбки основателей магазина. В подростковом возрасте ей нравилось мечтать, что у неё будет собственная пекарня, и вся жизнь будет наполнена ароматом выпечки и улыбками. Юношество прошло, мечты превратились в материальное: «А что я могу», но о булочной она продолжала мечтать. Особенно по возвращении домой. Огромный дом не мог сравниться даже с порогом той булочной, даже с ковриком — настолько стены собственного жилища холодны к ней. В очередной раз коридор встретил тишиной. Обувная полка оставила одно место для её обуви — отец не терпел, когда на одного члена семьи в коридоре больше одной пары ботинок. Хочешь надеть другое — приведи в порядок то, что носил, поставь в гардеробной и бери. Фрида этот порядок любила. Такой же порядок был в доме Йегеров. Там она была частой гостьей и раньше любила это место — дом Йегеров напоминал замок из сказок о драконах и колдуньях. Не наличием котла в коридоре и головы мифического зверя на стене — множеством книг на стеллажах, столом из массива дерева на кухне, букетом свежих цветов с запиской «моей жене». На их потолке не было лепнины, а плинтуса не украшала позолота — дом Йегеров хранил уют леса и простоту форм. Но Фрида никогда не планировала становиться больше, чем гостьей для их дома. Отец считал иначе. Отец считал, что может делать, что хочет: устанавливать свои правила, спать с домработницами, выдавать дочерей замуж за кого хочет он, а не они. Фрида иногда завидовала Хистории — от нее требовалось просто не высовываться до момента, пока не съедет из отчего дома. Впрочем, бывали моменты, когда ей было искренне жаль, что эта невинная девочка родилась именно в их семье. Флориан за сигареты в кармане не лишилась и копейки карманных, Улькрин за беременную пассию получил строгий взгляд и уйму денег на счет девчушки для аборта. Хистория за попытку почувствовать себя собой сидела на полу с опухшим лицом и растрепанными волосами. Да, Хистории можно было позавидовать, пока не становилось понятно — требования к ней вызваны желанием поддерживать иллюзию. Иллюзию о том, что её не существует, как и фатальной ошибки отца. Никто и никогда ведь не думал, что идеальный Род Райсс запятнает свою честь изменой супруге, с которой жил не один десяток лет. И никто не думал, что результат ошибок — голубоглазая дочь, всем копия отца, кроме светлых волос. Род Райсс остался один без жены и любовницы, с нелюбимым ребёнком, и всячески старался изображать святошу, которому это подкинули, а он, святой мученик, просто терпит. Да. Их отец позволял себе многое. Позволял себе совершать ошибки и не брать за них ответственность. Когда Фрида увидела Хисторию, она поняла, чем это было. Отец вновь попытался спрятать свою дочь подальше, чтобы не видеть. Фрида посмотрела на розовые пряди волос, рассыпанные по полу. Изучила неровный срез. Встретилась с Хисторией взглядом. — Не вздумай меня жалеть, — шепот вынудил проглотить всё, что Фрида не осмелилась бы высказать. Было понятно одно — прятки кончились.

***

— Вот и всë! — объявила тучная женщина в фартуке, к которому были приколоты щипцы, а из карманов торчали парикмахерские инструменты. — Выглядишь потрясающе, девочка! — Спасибо. Женщина сняла с Хистории накидку, поправила прядь и одобрительно кивнула собственным умениям. Хистория приподняла пряди у лица и одобрительно улыбнулась. Розовый огрызок был на своём месте, отец не выдрал некогда длинную прядь со скальпом, и только это держало её от желания сбрить всё. Нет уж. Она будет действовать мягче, но больше не будет милой послушницей отцовского монастыря идеальности. Достаточно с неё. Вечером она тихо, пока отец отдыхал, сбегала за краской. На ужине побыла паинькой-дочкой. А утром, перед школой, со стилисткой превратила свои волосы в фуксийное нечто. Расплатившись, она отправила отчетное фото в переписку с Имир и бесстрашно вышла из салона. Когда человека держишь в неволе, а потом лишаешь последней свободы, у него два пути: умереть или убить надзирателя. После вчерашнего ада, который устроил отец, она больше не боялась. — Вау, вы на неë посмотрите! — стоило Имир появиться на горизонте, как её рука легла на плечо, а поцелуй осел на губах. — Тебе стоило родиться с розовыми волосами. — Это было бы возможно, только если бы мой отец трахнул марганцовку, — поцелуй Имир, смешанный со смехом, лёг на шею. Другой поцелуй остался выше, но, стоило школе появиться в поле зрения, как Хистория отстранилась. Впрочем, ненадолго — внутри здания, едва завидев туалет, они с Имир тотчас заперлись в одной из кабинок и с шумом впились друг другу в рты. — Интересно, какие получатся дети, если я трахну тебя? — шепот смешался с шорохом одежды. Ладони изучали бёдра, талию, пальцы сжимали волосы. — У нас не выйдет никаких детей. Можем завести кошку, — рука скользнула по промежности. Она сжала бëдра. Имир ловила вздохи и дарила свои, сцеловывала стоны и вызывала новые. Хлопнула дверь соседней кабинки. Они замерли. Рядом зажурчало. — Просто продолжайте трахаться, боже, — раздалось после того, как с грохотом обрушилась вода. Вновь хлопок. Они остались одни. Хистория взглянула на Имир. Раньше, если они и встречались в коридоре, то Хистория видела узкие глаза и шрамы на щеках. Её это не отталкивало — просто было неинтересно. Она не хотела разглядывать это дольше тех секунд, что им давали случайные столкновения. Сейчас ей нравилось изучать неровную кожу, острый нос, тонкие губы. Хистория всё ещё не считала Имир красивой, но её было интересно изучать. — Ты красивая, — шепнула Имир. Она тоже разглядывала Хисторию, но взгляд всё время возвращался к глазам. — Мне нравится, что ты говоришь комплименты с рукой в моих трусах. Имир рассмеялась, пошевелила пальцами, вызывая стон и смех. И нежно прижалась к губам Хистории своими, увлекая в поцелуй — не французский, но тоже вышло горячо. Хистория не считала Имир красивой, но любила на неё смотреть. Хистория любила Имир? Или любила, как та любит еë?

***

Если бы взгляды были материальны, Хистория вся бы ими покрылась, как прыщами от ветрянки. А ведь она только вышла из туалета. Она понимала, что вряд ли успеет дойти до класса, как её поведут к директору, но поворачивать было поздно. Если отцу захочется снова вообразить себя парикмахером, придётся брить налысо. Это одновременно и заряжало, и бросало в дрожь. — Ни хрена себе! Жан стал первым, кто решился подойти. Хитч где-то пропадала, остальные бросали растерянные взгляды, и только Жан не постеснялся открыто выразить своё пусть и необязательное, но мнение. Возможно, потому что после сотни отказов перестал стесняться чего-либо. Впрочем, Хистория притворяться заинтересованной в его мнении не стала — продолжила заниматься своими делами и усердно придерживалась образа безразличной сучки. Лишь бросила условное по значимости: — Что именно? Желание быть максимально незаинтересованной настолько овладело ей, что она пыталась в каждом вдохе Жана найти удивление и этому. Но Жан молча прожигал взглядом дыру в ее голове. Это начинало подбешивать. — Что именно, Жан? — Хистория подняла на него взгляд. Жан смотрел на волосы Хистории с сочувствием и какое-то время молчал, прежде чем ответить несодержательное: — Никогда не видел тебя… Вот такой. Что-то внутри Хистории дернулось. «Вот такой» — явно не хорошей и чудесной. Она не знала, почему, но быть «плохой» для кого-то, кроме отца, было не так приятно. — Шел бы ты, Жан… — она вернула внимание к своим учебникам. Лучше бы на свидание позвал — это хотя бы поднимало самооценку. Едва позвенел звонок, как в дверях появилась учительница по праву и законодательству — Рико Брженская. — Всем доброе утро-ого, — не делая в словах пауз, удивилась она, войдя в класс и заметив Хисторию. — Выглядишь необычно, Райсс! Надеюсь, все подготовились к тесту? Помимо слов Жана, это стало единственным открытым знаком внимания за весь день. К концу дня взгляды и удивленные шепотки стали настолько привычны, что она научилась их игнорировать. Она даже забыла о своем преображении, пока не услышала щелчок двери и голос отца в коридоре. Когда он вошёл, она сидела в гостиной. Шаги остановились близ дивана, на котором она читала книгу. Молчание тянулось. Хистория не ждала чрезмерно буйной реакции, но и не думала, что отец всё так оставит. Она не поднимала взгляд, но знала своего отца достаточно, чтобы в деталях представить выражение лица. Он наверняка красный, как неоновая вывеска ночного клуба, и с таким брезгливым выражением, от которого ассоциируешь себя с навозным жуком. Он умел так смотреть. Она умела чувствовать себя ничтожеством и при этом жить дальше. — Алло. Да, Сона, приезжай. Нужно вымыть из волос розовый пигмент. По старому адресу и давай прямо сейчас. Всё бросай. Сюда. Живо, — голос отца дрожал от ярости даже при непревзойденном умении держать себя в руках. Его тучная фигура закрыла собой телевизор, что фоном бормотал очередные новости региона. Хистория подняла взгляд. Выражение лица в точности совпало с её ожиданиями. — Мне плевать, пусть ты облысеешь, но твои волосы должны вернуться к нормальному цвету. Жужжание заставило его дёрнуть бровью. Хистория подняла к виску включённый бритвенный станок. — Лысой так лысой, — просто ответила она и оттянула с виска прядь. Ту самую, что он отрезал, перед этим ударив по этому виску несколько раз и подарив щекам десятки пощечин, пока она лежала на полу. Она не забыла бы этого даже спустя годы. Ярость, заглушенная холодным расчетом, вернулась, и она прижала к корню лезвие бритвы. Прядь тут же стала лëгкой в её руках и перестала тянуть кожу. Выражение брезгливости сменилось растерянностью, а после — высшей степенью омерзения. С ней он наблюдал, как пряди сыпались на диван, а дочь превращалась в нечто, чего не может быть в его семье. Да, она знала наизусть его мысли. Когда с одним виском было закончено, она оттянула волосы на другом. В дверь постучались. Отец отследил траекторию падения ещë одной пряди. — Не попадайся мне на глаза, — проскрипел он и в следующую секунду пропал за дверью. Звук шагов раздавался всë дальше по коридору и исчез в районе его кабинета. Машинка перестала жужжать только в этот момент. Стук в дверь стал громче. С холодным спокойствием она отложила станок и, не убирая с дивана волос, прошлепала к двери. — Здравствуйте! Вы Сона? Окрашивание отменяется. Приведите в порядок виски. Да, папа знает, просто ему пришлось отлучиться по делам. Проходите.