Девочка

Мир крутился по странной траектории. — Хэй! — М? — М! Хистория с зажатой меж губ вафлей тянулась с любимого кресла, и Имир ничего не оставалось — только подъехать на стуле, пальцами аккуратно забрать предложенное и запечатать на розовых губах благодарность. Имир умела благодарить, но никогда бы не подумала, что представится возможность. Да, мир крутился по странной, просто немыслимой траектории. В какой вселенной можно было представить, что Хистория окажется в её, Имир, квартире, и не под страхом смерти, а по собственной воле! В какой вселенной она могла бы так льнуть, отвечать на поцелуи и улыбаться после них? Имир не разрешала себе о таком мечтать. По крайней мере в зрелом возрасте. В детстве она верила в бескорыстную ласку, пока ждала окончания мессы бестолкового священника. Слушала о «всепрощении», зная, скольких детей он совратил. Мама с радостью посвящала её в эти подробности, не стеснялась деталей и с жаром пересказывала, как дети сначала находили в нём опору, а потом в его койке взрослели раньше нужного. — Потому не ведись на сладкие речи, поняла, дура?! — голосила мать, а на выходных снова вела в церковь к толстому священнику, его речам и сальным взглядам. Теперь же жизнь словно принадлежала не ей, а другой Имир — той, что не знала ежедневных неискренних молитв, грубости матери и нищего детства. Эту жизнь словно намолил тот священник за возможность потрогать её ноги. Дальше этого не зашло, но, может, старому кабану настолько не везло на молодняк, что он и этому обрадовался? Так обрадовался, что взамен подарил ей… — Я бы уже экстерном сдала все эти экзамены — сил нет, хочу скорее всë закончить. Да. Подарил ей лучшее, о чем могла мечтать Имир — сладкие речи, нежные поцелуи. Одним словом — Хисторию. Сначала верилось с трудом. Не мог трах в кабинке быть реальным, не могла святоша-девочка, вышедшая из священных писаний о трёх сёстрах, просто так захотеть её. Но вот три месяца позади, а оператор с камерой так и не вышел и не поблагодарил за участие в пранке. Хистория продолжала чирикать о скорых летних каникулах, о колледже, к которому готовилась, а Имир тайком любовалась. Как хмурятся светлые бровки, когда Хистория рассказывает о сложностях; как улыбаются губы и блестят белые зубки, когда она делится планами. Имир хотелось верить, что Богиня Имир, в честь которой её назвали, всë-таки есть и подарила ей это безвозмездно. — Досрочную сдачу отменили года два назад. — Вот именно! — Хистория нарисовала в воздухе что-то странное и растеклась по креслу. Имир в такие моменты мало говорила — Хистории нужно выплеснуть всë, чтобы успокоиться. Когда она побрила виски перед отцом, говорила не меньше часа с редкими перерывами на то, чтобы хлебнуть воды. В какой-то момент она даже пустила слезу от порыва эмоций, а потом накинулась, как кошка, и сама села на её пальцы. Мир кружился со скоростью юлы и показывал новые грани счастья. Счастье выглядело как вафля в чужих зубах, яркая улыбка от очередного подарка и отблеск гирлянд на округлой груди. Если мистер оператор захочет всë закончить, то поздно — она в этом дерьме по уши. — А семья что говорит? — подкинула дров Имир, зная, что последует. На семье у Хистории всегда срывало плотину. Её мисс «Срать-я-хотела-что-они-думают-особенно-придурок-папаша» в красках расписывала, как ей плевать на их мнение. Имир не мешала — сама прошла через небезразличное безразличие к матери после того, как та оставила её дома одну на неделю и умотала черт знает куда. Спасибо, что хоть деньги оставила, но вот всякое уважение к себе убила окончательно — до этого было слишком много косяков, а Имир не была всепрощающей богиней, которой поклонялась местная религия. — Сдам экзамены, и хрен он меня увидит. Пошёл в жопу! Хистория тоже не могла простить отца. Имир иногда думала, кому и что могла бы простить? То есть, не просто вычеркнуть человека и пойти дальше, а смириться с проступком, понять причину и продолжить жить, как раньше. Вечерами она перебирала самые страшные вещи, и оказывалось, что страшного для неё много: обсуждение за спиной, измена, манипуляции. Ложь. Имир часто приходила к выводу, что чаша её терпимости размером с соусницу. Теперь в список возможных лиц, которым придется что-то прощать, вошла Хистория. На этом моменте лимит терпения становился больше. Больше, больше и больше, пока Имир не осознавала — кажется, Хистории она готова простить всë. Почему — сама не знала, но если бы Хистория накосячила, а потом сказала простое «Я тебя люблю», то она простила бы всë… Всё, кроме обмана. — Мне не нравится с бритыми висками. Они уродливо отрастают. И розовый надоел. Как думаешь, отращивать свой цвет или сразу перекраситься обратно? — не подозревая о мыслях Имир, продолжала чирикать Хистория. — А если отец посчитает, что ты сдалась? — Да и черт с ним. Иди ко мне, — Хистория вдруг потянула её за футболку. Имир, как всегда, не могла сопротивляться. — Перекрасить тебя? — Ага. Но потом. Комната, вафли — всё отошло на задний план. Она уже не видела ничего и никого, кроме Хистории… …Потому её голос узнала сразу. — …три месяца… Планируешь до пенсии делать мне мозги? Этот голос тоже легко узнать. — Я уже скоро, — в интонации была дрожь и уйма страха. — До конца этой недели. Трёх месяцев вполне достаточно. Она проследила направление, в котором исчез силуэт старой подруги. — Блять. Сердце в груди тревожно стучало. В темноте — собственное дыхание и тиканье часов. Сколько времени? Лень проверять. Ворочалась она долго. Мяла одеяло, перекладывала подушки, пару раз пыталась спать без них, но оставила всякие попытки уснуть. До конца недели. Три месяца. Три месяца длились недоотношения с Хисторией, но что ещë могло бы связывать её и Мину на протяжении этого времени? Чего Мина ждёт? И почему Хистория так этого боится? В начале Имир волновалась по поводу их дружбы, искала подвох, но утонула во взаимности. Теперь волнения вернулись. Со стороны казалось, что они подруги, но почему Мина угрожала? Если то, о чем они беседовали, касалось Имир, то зачем Хистория стала бы в этом участвовать? — Олë-ë-ë! — веселое приветствие раздалось, едва ли прозвучал первый гудок. — Даров! Как жизнь? — Отлично! Конни продул мне и готовит карбонару. На кухне запах, будто кого-то предали жару стометрового титана. Ну того, из легенд, помнишь? Короче, срать. Ты как? Имир усмехнулась. — Тоже хорошо. Я хотела у тебя спросить, — собираясь с мыслями, она ковыряла заусенец на ногте, — что ты думаешь о Хистории? Какой она тебе кажется? — Не знаю даже. Странный вопрос, мы ведь виделись от силы два раза. Но ты чаще улыбаться стала! — радостно воскликнула Саша. — Я и раньше улыбалась, — Имир попыталась вспомнить фото, где улыбается. Вспомнилось то, где она, в щи пьяная, брила Конни, потому неуверенно добавила, — наверное. — Конечно, улыбалась! Просто не так, как с Хисторией. Ты была… Грубее? — Насколько грубее? — Как титан, топчущий невинных людей? — Да грымза она! — раздалось далеко, а после — предельно близко и жуть как громко, — Которая торчит мне сотку! — Пшел нахер, лысый! — гаркнула Имир. Какое-то время она слушала шуточную борьбу. Доносились пыхтения, вскрики, хохот, но всë закончилось шлепком чего-то похожего на деревянную лопатку о деревянную лысую башку. — От агрессии еда портится! — в крике узнавался голос Саши, который в следующую секунду вернул себе дружелюбие. — Так вот, о чем я. Не знаю, что насчёт Хистории, но тебе с ней хорошо, это видно. Тебе не было бы хорошо с плохим человеком, да? — Это да, — Имир и не отрицала, но не давал покоя простой факт, — но она общается с Миной, и это нехорошо. — Это с той сучкой, которая аутнула тебя перед твоей мамой? — в диалог включился Конни. Спасибо, что долг припоминать не стал. — Да, она. И они вроде как подруги, но богиня знает, что там у них. Странная ситуация. — Имир, если ты хочешь надёжных отношений с Хисторией, то тебе стоит поговорить с ней об этом. Саша была по-детски наивной в такие моменты. Даже, можно сказать, непосредственной. Конечно, она права — важно разговаривать, важно обсуждать, но ещё важен контекст. Они с Хисторией слишком мало были вместе, чтобы слëту вынимать всех скелетов из шкафов. Имир готова это понять и не настаивать, но от того собственное желание доверять оказывалось под угрозой. — Ладно, спасибо! Не отравись стряпнёй этого микроба. — А-ха-ха, не гарантирую. Обняла! Как только вызов прервался, она открыла на телефоне совместное фото с Хисторией. На нём они дурные: Хистория дула губы, а Имир кусала её щёку. Качество никудышное, но это единственное селфи, что они сделали за все три месяца. Она долго смотрела на любимые глаза. Провела пальцем по плоской щеке. Всмотрелась в родное лицо. Имир хорошо помнила день, когда взгляд задержался на Хистории. Может, это была осень, а может весна; может, пятница, а может понедельник. На улице было непривычно тепло, а на душе — привычно погано. Именно в этот день Хистория показалась не такой, как обычно. Её лицо, прическа или одежда не отличались яркостью, но что-то во взгляде, с которым Имир столкнулась на секунду, показалось знакомым. Она не знала, что именно, просто засмотрелась. И с тех пор продолжила смотреть. Сначала случайно сталкивалась и изучала. Потом искала этих случайностей. Изучала, как эта маленькая блондинка менялась при виде закадычных друзей: высокой девчонки с сучьим взглядом и того типа-красавчика Жана. Она замечала, как эти двое перед ней лебезят — одна не так открыто, а другой чересчур приторно. Она замечала безразличный взгляд, обращённый на Жана, и восторженный взгляд Жана, обращённый на неё. Имир не понимала, что вызывало в нём такой восторг. А спустя долгое, чертовски долгое время увидела себя в зеркале и осознала, что при взгляде на Хисторию выглядела также. Она не придумывала, какой должна быть Хистория — просто запоминала каждую деталь и жаждала узнать больше. Жаждала так сильно, что не поняла, как впервые влюбилась. И не поняла, как эта влюблённость рассорила её с подругой. Мина не была кем-то выдающимся в её жизни, но она оставалась рядом, когда не было никого. Приносила в школу дополнительную порцию обеда, звала в гости, сама приходила. Они вместе смотрели фильмы, обсуждали учителей и ездили на выходные в соседние города. Изучали холмы Стохесса, катали друг друга на велосипеде и прятались от ливней под козырьками магазинов. Они были подругами, и Имир это ценила! Ценила слишком сильно, чтобы отказаться даже в те моменты, когда стоило это сделать. В одну из ночëвок Мина попросилась спать вместе. Это было достаточно невинно, чтобы разрешить. Достаточно невинно, чтобы не ждать поцелуя — первого в её жизни и глубокого до звезд в глазах, перешедшего во что-то большее. В то, что оставило после себя неумелые пятна на шее и поганый вой в душе, стоило только вспомнить трепетное: — Я люблю тебя. Мина шептала, стонала и исцеловывала лицо. Плакала от боли, проходя через это впервые, и непрерывно смотрела в глаза, словно от этого зависела её жизнь. Для Имир это тоже было впервые, и тем поганее было на душе после, потому что на месте Мины должна быть другая. Хотелось видеть другую. Было бы ложью говорить, что она не пыталась жить реальностью и полюбить Мину. Но не могла себя изменить даже спустя полгода. — У тебя что-то есть с Хисторией? — Нет. — Тогда чего ты на неё пялишься. Я же вижу! — Я ведь не обещала тебя любить, окей? И на этом дружба закончилась. Этому предшествовала тонна обвинений, слёз и криков, яростный хлопок двери и грызущая пустота. Ей хотелось винить себя во всём: в подаренных надеждах, в ошибочно принятых за дружбу ухаживаниях, в грубости. У неё была масса причин себя винить, она не была отзывчивым человеком, но зато она никогда не сдавала Мину. Никогда не вредила ей намеренно. Для Мины она сделала всё, чтобы та по возвращении домой не услышала: — Дочь-лесбиянка! Ты хоть представляешь, как меня опозорила, сука малолетняя?! Мина сделала в ответ многое, но не сделала нужного — не сохранила тайну. Даже любя, она оставалась простым человеком и в свою боль обязательно втягивала кого-то. Именно поэтому их связь с Хисторией беспокоила. Особенно её беспокоило, что она началась вскоре после того, как Мина и Имир перестали друг для друга существовать. Вторник. Среда. Четверг. Пятница. Вечер. Хистория не выходила на связь. Не отправляла привычные «Доброе утро» после пробуждения и селфи в пижаме перед сном. Не появлялась в сети и не читала сообщения Имир. Мелькала в коридорах беловолосой тенью и не искала встреч. Исчезла, чем укрепила Имир в догадках — разговор с Миной касался её. Та встреча в клубе была неслучайной? Резкое осознание болью пронзило палец. Она опустила взгляд. Содранный ноготь кровил и разносил боль по всей ладони. Капля растянулась на коже кривой линией. Имир отследила траекторию, убеждаясь в том, что это всё — реальность. Кровь отпечаталась на наволочке, когда она вскочила с кровати. Когда на ногах были ботинки, палец её мало волновал. Когда показался знакомый дом, её перестало что-то волновать в принципе. Дом, в котором жила Мина, был частным и принадлежал двум семьям. Отгораживала их тонкая стена, и Имир порой задумывалась, услышали или нет соседи в ту злополучную ночь, что происходило в комнате невинной девочки с хвостиками. — Привет. — Привет. В тоне, взгляде, позе — во всём растерянность и опаска. Серый кардиган запахнут на груди, короткое каре убрано в хвостик на макушке. Не так давно постриглась и на несколько тонов осветлила волосы. Всего лишь причёска, а как изменила человека, хотя в остальном всë было прежним — старые тапочки, старый кардиган, старая Мина. — Надо поговорить. — Кто там?! — раздалось из-за спины бывшей подруги. Та просто закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. — Говори. Совершенно новый тон. Когда они дружили, Мина не злилась. Когда Имир пришла с разборками об аутинге, Мина плевалась ядом и едва не лезла в драку. В этот раз она была насторожена и холодна. — Хистория должна сделать что-то в конце этой недели. Что-то связанное со мной. Что? За минуту молчания маленькое лицо Мины изменило с десяток эмоций: от растерянности до ярости и по прямой к насмешке. — Она рассказала? Сердце ухнуло вниз. Догадка — всего лишь мысль, тычок пальцем в небо — а как метко попала в цель. — Услышала, — собирая себя по частям, она сохраняла внешнее спокойствие. — Так что? — Хах, — смешок не входил в планы. Имир поняла это по тому, как стремительно Мина прижала ладонь к губам, но продолжила безмолвно смеяться. — Даже интересно, на что ты готова ради своей обожаемой Хистории, если узнаешь, что вся ваша невероятная любовь, что все твои чувства и вся твоя защита никуда ей не упëрлись… — Ближе к делу, Мина. — …и что твоя любовь ей нужна лишь для того, чтобы я её не опозорила на всю школу, хотя даже позорить нечем! — она прокричала это ей в лицо и расхохоталась. — Эта дура отправила месяца три назад свои нюдсы моему другу. Об этом даже не узнал бы никто, но у нас речь зашла за тебя, а потом за неё, и он рассказал. Но ты прикинь, он удалил их! Добряк! Только ты не поверишь… — речь прервал очередной приступ хохота. Он резал по ушам и чему-то внутри, оставлял кровоточащие раны, потому что Имир правда не верила. Не хотела верить вопреки тому, что Мина вновь заговорила: — Твоя Хистория такая дура. Она поверила, что у меня есть эти фото! Даже спрашивать не стала, показать не попросила — с лёгкостью согласилась на всë, лишь бы я их никому не отправила! Она так боится стать для всех плохой, так боится опозориться, что с лёгкостью согласилась опозорить тебя! — Ближе к делу, Мина! — повторилась Имир, теряя терпение при виде чистого восторга на маленьком лице. — Завтра крайний день, когда ты публично должна признаться ей в любви, а она должна тебя отвергнуть! Она согласилась на это условие! И была согласна с ним до самого конца, до понедельника, до этой минуты! — Мина наклонилась ближе. — Все эти месяцы она водила тебя за нос, а ты, влюблённая дура, с радостью в ей верила. Мина была достаточно близко, чтобы заметить, как дрожало всё её тело. И она была достаточно близко, чтобы превратить её лицо в фарш, но Имир тратила силы на то, чтобы не упасть. Каждый шаг будто занимал часы. Поднять ногу, опустить, поднять, опустить. Когда осознаешь процесс, он усложняется, как, например, с дыханием. Или с носом. Если осознать, что мы всегда видим свой нос, то всë наше внимание зацикливается на этом. Имир хотела бы зациклиться на этом, лишь бы не думать о… «Ни ты, ни твоя любовь ей не нужны…». Она села на холодный поребрик. Ни единой скамьи она не увидела за дрожащим полотном, которое заволокло глаза. — Хэй, мистер оператор. Поздно выходить. Лоб ударился о сжатый кулак. Ещë. А потом ещë.

***

— Так, блять, ты сейчас уже блевать начнёшь, — Конни отнял едва зажжённую сигарету и закурил её сам. — Это всего лишь пятая, засранец. — За последние пять минут. Я не планировал в этот вечер держать твои волосы над сральней. — Позволь уточнить, — вмешалась в нежную перебранку Саша, — Хистория мутила с тобой, чтобы потом выставить отвергнутой лесбиянкой перед всей школой. И типа опозорить таким образом, потому что ваша школа такая неебически консервативная и крутая. Так? — Ага, — Имир вопреки «Да ёпта!» от Конни закурила очередную сигарету, но потушила, едва сделав затяг, — от других людей звучит как полный пиздец. — Это и есть полный пиздец, — Конни почесал лысый затылок, — Хистория не выглядит такой. До сих пор поверить трудно. Имир даже язвить не стала. Руки хотелось чем-то занять, но сигареты не шли, а от ногтей и без того осталось сплошное мясо — содрала под корень по пути к Саше. В ход пошёл пустой стакан, который она принялась без остановки крутить. — Что планируешь делать? — Конни продолжал. Он был из тех людей, кто в первую очередь думал о следующем действии, и Имир ужасно злило это. Не то, что он всë просчитывает наперёд, а то, что она так не могла. Конкретно сейчас — честно, откровенно, кладя руку на сердце — она вообще не представляла, что ей делать. Рука потянулась за очередной сигаретой. Конни цапнул пачку, смял и выкинул в урну. — Говнюк, — выдохнула Имир, — я в душе не ебу, что делать, как к этому относиться и что будет дальше. Имир часто думала, где лимит её терпимости в отношении Хистории. Думала, даже не предполагая, что Хистория этого лимита достигнет, потому что чаша терпения у Имир всё ещё размером с соусницу.