Предназначенный

      — Чёрт возьми! — в который раз за сегодняшнее утро чертыхнулся Чонгук.       В данный момент омега выходил из супермаркета с двумя огромными бумажными пакетами, доверху заполненными покупками, обхватив их обеими руками, прижимая к груди. Близняшки крутились под ногами, буквально шагу не давая ступить, весело смеясь, задирая и дергая друг друга, отчего Чонгук уже в который раз поправлял подбородком тот или иной продукт в пакете, норовящий вот-вот выпасть прямо на землю.       — Джесси, Келли! Прекратите, немедленно! — прикрикнул Чонгук, когда один из близняшек ущипнул за бок другого, потому второй истошно завопил, подняв на уши почти всех прохожих, оказавшихся в данный момент на парковке. Омега физически не мог взять ни кого из детей за руки, как он обычно это делал, когда они прогуливались по парку или просто шли по узенькой, вымощенной камнем дорожке. Потому сейчас Чонгук всей своей душой проклинал Юнги, Тэхёна и Намджуна, внутри покрывая их отборным матом за то, что никто из них не согласился прокатиться с ним до ближайшего магазина, чтобы заполнить почти опустевший за последнее время холодильник. Близняшки в большей степени питались у Юнги под присмотром Намджуна, а сам Чонгук, как и его близкие омеги, за время его течки, длившейся изнуряюще и болезненно, как всегда, около недели, опустошили почти все, что было в доме Чонгука.       Потому сегодня, проснувшись с утра пораньше, убирая отросшую блондинистую челку с глаз и шлёпая босыми ногами по прохладному полу, сладенько потягиваясь, Чонгук закатил глаза в сторону собственной беспечности, когда открыл холодильник и понял, что, кроме молока и хлопьев, припрятанных заботливо пару недель назад в шкафу по левую руку от холодного ящика, в его распоряжении не было ничего.       Покормив близняшек, младший омега с надутыми губами и нахмуренными бровями выполнил свой привычный утренний туалет, нацепил на себя первые попавшиеся шмотки, коими оказались обычные черные джинсы с потертыми коленями и длинная рубашка с рукавами, почти скрывающими длинные пальцы рук, и набрал номер Юнги. На привычный вопрос Чонгук получил довольно невнятный ответ о том, что, мол: «Рад бы помочь, но работа, Чонгук-а». Чонгук кивнул и пожелал Юнги удачи с новым проектом, над которым, как знал младший, сейчас работал омега. Чонгук совершенно не расстроился, правда, хотя и любил ездить с Юнги на машине вместе так же сильно, как и близняшки, которые, в свою очередь, надулись больше, когда услышали, что дядя Юнги очень занят и покатать маленьких сорванцов сегодня не сможет.       Следующий звонок предназначался Тэхёну. Честно говоря, Чонгук не хотел звонить среднему омеге. В последние пару дней Тэхён был каким-то странным. Задумчивым, молчаливым, загадочным. В этом бы не было ничего такого, потому как Тэхён всегда был, как бы это сказать, не от мира сего, что Чонгуку всегда безумно нравилось в омеге, если бы не одно но… Несколько дней назад, как раз после того как Тэ вернулся после громогласного интервью, о котором трещал буквально не затыкаясь, Чонгук решил проведать его, чтобы поинтересоваться, как прошло столь значимое для омеги событие. И первое, что Чонгук ощутил, когда вошел в дом Тэ тем же вечером, это… запах. Чужой запах, принадлежащий ни кому иному, как альфе. Разумеется, на работе Тэхён часто имел дело с разными людьми, пожимал им руки или вежливо провожал, касаясь плеча, чему Чонгук не раз был свидетелем. Потому было бы не очень удивительно, если бы легкий эфемерный аромат остался на его теле. Однако в данном случае запах был таким густым, насыщенным и… свежим, что Чонгук поморщился, прикрыв нос рукой, скорее, с непривычки, чем от отвращения, потому что, по правде говоря, сандал с тонкими нотками цитруса пах просто сногсшибательно. Тэ, однако, даже бровью не повел на, казалось бы, довольно откровенное недовольство Чонгука. Средний омега, напротив, словно был горд тем, что на его теле присутствовал запах чужого, чужого альфы! Стоило Чонгуку поинтересоваться, почему от Тэ пахнет не как обычно, как омега тут же напрягся, хотя внешне никоим образом не выказал своего недовольства, лишь радужка обычно приятного теплого шоколада опасно сверкнула чернотой, словно предупреждая о чем-то. О чем-то, чего Чонгук никак не мог понять.       Сбивчиво сообщив о положительном результате своей работы и проигнорировав вопросы о неизвестном запахе, Тэ буквально вытолкал Чонгука за дверь, даже не предложив остаться, что обычно делал всегда раньше. Чонгук попытался списать это на усталость и то, что, возможно, Тэ просто пропах альфой, у которого брал интервью. Весь город буквально кишел новостями о приезде какой-то шишки из большого города, потому и омега был давно наслышан о незваном госте их запущенного захолустья. Кто-то восхищался, кто-то откровенно завидовал, а кто-то нескромно обсуждал такое довольно знаменательное и редкое событие. И все бы ничего, Чонгук даже радовался за своего близкого человека, правда. Ведь Тэхён был профессионалом в своем деле и заслуживал куда больше, чем простые неинтересные статейки в желтой газетенке. Но где-то глубоко внутри засвербело собственническое чувство. Чувство, которого Чонгук всегда так боялся. Все трое, он, Тэ и Юнги, часто говорили о возможном появлении в их жизнях альфы, и никто не ощущал себя брошенным или обделенным, когда трое мужчин обсуждали дальнейшее развитие событий. Но, одно дело, говорить о подобной возможности, и совсем другое — столкнуться с ней вживую. И вот сейчас, даже не имея никаких доказательств, а самое главное, прав на ревность, Чонгук все-таки чувствовал, что обида и злость гадко скручиваются где-то под животом, постепенно поднимаясь к грудной клетке, захватывая сердце в тиски колючей проволоки, каждое звено которой больно и глубоко вонзалось в кровоточащую мышцу. Пальцы рук вдруг впились во внутреннею сторону ладоней, сдерживая невесть откуда взявшееся негодование. Затылок загорел, как при мигрени, а глаза защипало от соли в уголках.       Чонгук сел в машину и со всей силы вдарил по рулю кулаками, выпуская приступ накатившей обиды наружу, потому как та, словно живая, захватила его, не отпуская. Чонгук понимал, что ведет себя неразумно, что ничего не произошло, что он толком ничего не знает. Но отстраненное и даже какое-то чересчур бесстрастное отношение Тэхёна задело омегу. А еще запах. Этот грёбаный запах сандала на среднем омеге выводил Чонгука из себя. Он даже потер предплечья руками, словно этот аромат осел и на нем тоже, и младший омега спешил поскорее от него избавиться.       Находясь в полном эмоциональном раздрае, Чонгук набрал номер Юнги, чтобы рассказать о случившемся. Но старший только глубоко вздохнул и спокойно сказал:       — Это не наше дело, Чонгук. Если Тэхён встретил кого-то…       — Но он должен был сказать нам, Юнги-я! Он должен был…       — Чонгук! — голос Юнги из мягкого и тихого вдруг превратился в грубый и резкий, от чего Чонгук даже вжал голову в плечи, настолько непривычно это звучало. — Тэ ничего нам не должен. Так же, как и ты. Так же, как и я. Если он встретил кого-то, мы… — старший сделал паузу, и Чонгук почти мог представить, как тот трет переносицу, собираясь с мыслями, чтобы выразить их верно и наставнически, — должны принять это и поддержать его. Мы уже говорили об этом. Никто из нас не должен оставаться в одиночестве вечно только из-за нашей связи.       — Нашей связи? Нашей связи?! Теперь ты так это называешь? — Чонгук разозлился еще больше, буквально резонируя гневом, казалось, еще чуть-чуть и стекла из машины повылетают и рассыпятся на мелкие кусочки, как в каком-то глупом фантастическом фильме. Ведь именно Юнги был тем, кто всегда говорил, что в их отношениях нет ничего зазорного и грязного. Именно Тэхён был тем, кто обнимал и целовал, когда Чонгук в очередной раз чувствовал неуверенность в том, что они делают. А теперь они оба, оба бросили его. Даже Юнги не хотел встать на его сторону и вправить Тэхёну мозги, потому как тот, казалось, совершенно не думал ни о ком, кроме себя самого.       — Я просто хочу сказать, что каждый заслуживает иметь то, что он хочет, Чонгук-а, — на другом конце линии снова зазвучал чуть хриплый родной голос. — Езжай домой и ложись спать. Все будет хорошо. И будь осторожен за рулем.       Юнги повесил трубку, и Чонгук почувствовал, как по щекам текут слезы, свидетельствовавшие о его слабости. Видимо, он был все еще очень чувствительным после недавно окончившегося периода течки, потому и среагировал так бурно. С силой утерев соленые дорожки рукавом куртки так, словно боялся, что кто-то их увидит, Чонгук завел двигатель и направился в сторону дома.       Конечно, на следующий день младший сразу же пожалел о своем порыве. Но уже было поздно что-то менять или отрицать. Чонгук признал, что был слишком зависим от своих старших и сполна поплатился за это.       И сегодня проигнорированный звонок ударил по Чонгуку с новой силой. Он набирал номер омеги около трех раз, но так и не дождался ответа, нарываясь на голосовую почту с таким родным, но сейчас почему-то до скрежета зубов раздражающим голосом, вопрошающим перезвонить позже.       Намджун также не ответил на звонок младшего, что совсем выбило из равновесия. Уж кто-кто, но бета никогда не оставлял без ответа звонки ни кого из омег. Однако в последние несколько дней Чонгук вообще не видел и не слышал Намджуна. Как будто его и не было вовсе.       Матюгнувшись про себя всеми сварливыми словами, которые только знал, но не употреблял по известным причинам, Чонгук отправился в злосчастное адово скопление гнусных душонок самостоятельно, прихватив с собой малышей, которые то и дело крутились, вертелись, галдели и просто не давали и слова вставить между собственными сбивчивыми монологами. Чонгук любил своих детей. Он обожал их, боготворил их, благодарил всех существующих и нет богов за то, что оказался родителем таких красивых и удивительных комочков нежности и милости. Но ехать в супермаркет, с утра пораньше, с двумя детьми без дополнительной помощи просто смерти подобно. Погода, как назло, выдалась жаркой. Народу в отделах супермаркета оказалось буквально валом, будто весь город, назло Чонгуку, ринулся за покупками именно сегодня, в это утро, в этот день и час. У Чонгука разбегались глаза, пока он скользил взглядом по полкам и стеллажам, одновременно не упуская из виду близняшек, которые, как никогда, разбушевались не на шутку. У Чонгука сдавали нервы, и он чуть не зарычал на продавщицу, тучную и грузную противную тетку, которая пробивала товар на кассе, совершенно не торопясь, хотя и видела, что собрала довольно внушительный хвост очереди.       Состояние Чонгука также не играло на руку. Все еще чувствительный, раздражительный и теперь уже злой, он прикрикнул на близняшек, которые никак не хотели, чёрт возьми, угомониться, и насколько возможно быстро зашагал по направлению к своей машине, удерживая тяжелые пакеты.       Близняшки бежали вслед за папой, крича и пища, и Чонгук закатил глаза, когда ключи, которые он предусмотрительно положил в верхний правый карман рубашки, выпали на землю, когда омега, прислонив пакеты на багажник своего серебристого универсала, попытался достать их одной рукой. Омега тихо выругался, поставив покупки на землю, и поднял злосчастный кусочек металла с асфальта, собираясь было уже открыть грёбаный багажник, запихать туда неподъемные котомки и двинуть к чёрту отсюда, как вдруг услышал оглушающий звук. Инстинктивно обернувшись, Чонгук увидел, как близняшки, убежавшие довольно далеко от места, где стояла их машина, толкают друг друга, пытаясь спихнуть с дороги, однако, нисколько не смещаются с места, продолжая бежать по прямой. Автомобиль, выворачивающий с главной трассы в сторону супермаркета просто-напросто не заметил бы маленьких детей, прыгающих по дороге, за вереницей других машин, выстроившихся в ряд на парковке, если бы… не другая машина, с силой въехавшая ему прямо в морду, разбивая правую фару и решетку радиатора, стоило водителю чуть войти в поворот.       — Джесси! Келли! — Чонгук моментально покрылся холодным потом, буквально сорвавшись с места, проклиная себя на чем свет стоит за невнимательность из-за нахлынувшей раздражительности, и бегом помчался в сторону близняшек. Те плакали, по-видимому, испугавшись громкого звука столкновения двух железных монстров позади, и бросились папе на руки.       — Папа! Папа! — наперебой кричали они.       — Я же просил вас, не уходить от меня далеко, а?! Просил!       — Прости! Прости!       Чонгук упал на колени, обнимая двух мальчишек, и беспорядочно целуя в виски, взлохмачивая и без того взъерошенные волосы. Сердце колотилось как сумасшедшее, а ноги дрожали, больно упираясь острыми костяшками прямо в асфальт. Чонгук позволил себе отвлечься, и его дети чуть не пострадали в банальной автокатастрофе. Еще бы чуть-чуть… Если бы не та машина…       Чонгук поднял голову, продолжая обнимать близняшек, ощупывая их на предмет повреждений, хотя и видел, что автомобиль даже не успел к ним подобраться, и заметил, как из второго транспортного средства, цвета темной вишни, буквально слепящего на солнце спортивного Genesis выходит молодой мужчина и направляется прямо в их сторону быстрым шагом.       Чонгук слегка напрягся и прижал детей к себе еще теснее, когда точно понял, что незнакомец выбрал своим объектом именно их.       — Вы целы?! Все хорошо?!       И здесь Чонгук пропал окончательно. Лучше бы этот парень, который выглядел как хренов боженька, только что спустившийся с небес по довольно-таки настоящим ступенькам, не открывал рот, а еще лучше, вообще бы не выходил из грёбаной тачки.       Близняшки растерянности папы не разделяли, потому выпутались из его рук и обернулись в сторону незнакомца, с интересом его рассматривая, однако, все еще держась рядом с родителем.       — Да! — голос Чонгука прозвучал на несколько тонов выше его собственного, и он тут же дал себе ментального пинка. Он, в конце концов, был в шоке. Да, точно, просто в шоке. И совершенно этот неизвестно-интересный молодой мужчина никак на него не влиял. Неа. Вот совсем ни капельки.       — Да, — уже более уверенно сказал Чонгук. — Спасибо. Все хорошо.       — Я не успел выйти из машины, чтобы перехватить ваших мальчиков, — продолжало божество, — поэтому мне пришлось лишь нажать на газ, чтобы… ну… — молодой человек слегка улыбнулся и повернулся корпусом в сторону места аварии, где суетился и бесновался второй ее участник, охая и вздыхая над своим стареньким Honda.       — Подождите, — у Чонгука глаза вылезли почти на лоб, оттого стали еще более круглыми, чем есть на самом деле, — так вы специально спровоцировали аварию, въехав в ту машину, чтобы…       — Чтобы она не сбила ваших малышей, именно так. Честно говоря, сейчас это кажется мне глупым решением, — блондин, как успел заметить Чонгук, потер шею, по-видимому, чувствуя себя виновато, — но в тот момент мне больше ничего в голову не пришло.       — Спасибо! — Чонгук готов был биться лбом об асфальт и целовать руки этому, кто бы он ни был, за то, что он буквально спас жизнь его сыновьям. — Спасибо вам!       — Все хорошо, — молодой человек чуть приблизился и осторожно присел на корточки, теперь обращая внимание на двух симпатичных, так похожих на своего папу мальчиков. — Как вы?       — Хорошо, спасибо! — Джесси двинулся было вперед, но Келли дернул его на себя за руку.       — Папа не разрешает нам разговаривать с незнакомцами, глупый! — зашипел он. Второй мальчик надул розовые губы, но тут же кивнул и бросил подозрительный взгляд на чужого взрослого дядю.       Незнакомец рассмеялся, и этот смех вереницей колокольчиков зазвенел на всю округу, напоминая Чонгуку его самые любимые вещи: голоса его детей, ветерок, что висел у него на двери, приятной мелодией растекаясь по всему району, когда с ним играл ветер, и Рождество. Внутри что-то ёкнуло, когда Чонгук принялся разглядывать молодого человека внимательнее. Отлично сложенный, с сильными руками, однако, маленькими эстетичными пальчиками, крепкими ногами и довольно округлой и такой напрашивающейся на шлепок задницей, выгодно обтянутой классическими брюками. Такая же классическая, небесного цвета рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы, открывая миру притягательные ключицы и родинки на мягкой линии шеи. Губы, чуть тронутые блеском, растянутые в искренней улыбке, были такими пухлыми и сочными, что хотелось провести по ним пальцем, чтобы удостовериться в их натуральности. На щеках появилась легкая припухлость из-за смеха. А глаза сверкали на свету, насыщаясь солнечными зайчиками, отчего естественный карий становился почти янтарным с золотистыми бликами.       — Привет, меня зовут Чимин, — Чимин протянул руку в сторону Келли, и тот, получив кивок от папы, ответил на рукопожатие своей маленькой детской ладошкой. После того как сделал то же самое с Джесси, Чимин снова улыбнулся:       — Теперь мы познакомились, и вы можете сказать мне, как себя чувствуете? Сильно испугались?       Мальчишки затараторили без умолку, перебивая друг друга, и даже Келли, будучи более бдительным и нелюдимым к незнакомцам, казалось, не чувствовал угрозы со стороны теперь-не-чужого дяди.       Чонгук посмотрел на своих детей, потом на своего нового знакомого и обратно. И только сейчас, в кубе со знакомым именем, в его нос ударил природный запах сандала, насыщенно приправленный апельсином. Альфа! Чимин! Тот самый, мать его, Чимин!       — А как вы? — Чимин обратился уже к самому Чонгуку, в то время как оба близнеца хватали его то за рукава, то за штанины, продолжая что-то говорить. Однако все внимание альфы было обращено к Чонгуку.       Чонгук захотел было попятиться назад, а еще лучше, сквозь землю от смущения провалиться, но увидел, как свободно и легко чувствуют себя его дети рядом с этим человеком, чего раньше ни с кем, кроме своих, никогда не случалось. И все же напряжение и легкую дымку страха Чонгук чувствовал. Его отношения с альфами были, мягко говоря, не очень приятными, учитывая прошлый опыт и им же ограничиваясь. А общение омега старался свести на нет по возможности, обходясь лишь рабочими моментами, коих, к сожалению, невозможно было порой избежать.       Но вдруг Чонгук почувствовал, как только что обуявший его страх постепенно отступает, не полностью, но достаточно, чтобы расслабиться и вдохнуть полной грудью, а приятный природный запах окутывает его, словно в защитный кокон.       — Я… в порядке, — заикаясь выдохнул Чонгук. — Вы разбили свою машину, — Чонгук снова бросил взгляд на недовольного водителя, который размахивал руками, пытаясь обратить на себя внимание виновника.       Чимин обернулся и махнул рукой в сторону надоевшего уже порядком водителя, дав понять, что скоро вернется.       — Я могу вас подвезти, — Чонгук выпалил это на автомате, просто потому, что чувствовал свою вину перед этим альфой. Если бы не его оплошность, если бы он был более внимательным, альфе не пришлось бы разбивать свою шикарную машину, чтобы защитить от столкновения его сыновей.       — В этом нет необходимости, — мягко ответил Чимин.       — Нет! — заверещали мальчики, снова хватая дядю за рукава, того и гляди пытаясь на них буквально повиснуть. — Мы хотим! Вы нам помогли. Папа учит нас, что нужно говорить спасибо, когда тебе кто-то помог.       Чимин снова улыбнулся и внимательно посмотрел на Чонгука, игриво приподняв левую бровь. Омега почувствовал себя жутко неловко и залился краской до самых ушей, что было очень заметно на светлом лице, обрамленном блондинистыми, чуть волнистыми локонами, однако, кивнул в знак утверждения.       — Ну разве я могу отказать таким прекрасным созданиям, — Чимин снова опустился на корточки и потрепал малышей по волосам. — Я скоро вернусь, хорошо? — после чего поднялся и обратился к омеге: — Мне нужно решить вопрос с автомобилем. Вы сможете подождать?       — Конечно! — Чонгук тут же стушевался и безумно закивал.       Наблюдая за удаляющимся Чимином (а еще больше за его шикарной задницей, господи-боже-помоги!), Чонгук одернул себя и взял близняшек за руки, чтобы отвести их к машине и усадить, наконец, внутрь.       Что-то странное, но одновременно теплое зарождалось где-то внизу живота. Чонгука пугало это чувство. Такое чувство он обычно испытывал рядом с Юнги и Тэхёном, в кругу своей семьи, рядом с детьми. Это чувство безопасности. Уюта. Дома.       Из-за всего случившегося, страха за своих сыновей, неловкости от неожиданного, но приятного знакомства и возникшего интереса к незнакомцу Чонгук совсем забыл о том, кто этот человек на самом деле, а его запах, который, омега не мог врать самому себе, так ему понравился, что чувствительный к подобному он готов был завернуться в него полностью и никогда не терять этого необыкновенного ощущения, был тем же самым, который он буквально пару дней назад уже улавливал на Тэхёне.

***

      Просто подвезти нового знакомого не получилось, потому как Чимин, учитывая сложившиеся обстоятельства, ненавязчиво предложил отвезти близняшек в ближайший парк, чтобы избавить от неприятных ощущений недавнего ужасного инцидента. Чонгук не смог отказать, только вот не мог понять, кому именно больше: голдящим близняшкам, которые ёрзали в своих креслах на заднем сидении от предвкушения, или же самому Чимину. Этот альфа вызывал у омеги странно щемящее чувство. Он никогда ничего такого не испытывал, предпочитая держаться от представителей данного гендера подальше, ограничивая себя знакомыми или родными ему омегами. Но сейчас… Огромный шар раздувался где-то внутри, норовящий надуть Чонгука и подбросить в воздух, сметая ветром и унося далеко за облака. Несмотря на все еще легкие страх и неуверенность в своих действиях, омега был приятно взбудоражен и взволнован новым знакомством. Ведь никто и никогда вот так не смотрел на него: внимательно, проникновенно, приятно изучающе, тепло и по-доброму. Не с пренебрежением или отвращением, зная, в какой связи состоит Чонгук, не пошло или развязно, подмечая ладную фигуру, подкаченный торс и упругие ягодицы, а просто… с интересом. И это заставляло либидо Чонгука, давно уже забившееся куда-то на задворки сознания, крепко запирая дверь на огромный алюминиевый ключ, проснуться, высунуть голову и с опаской, но волнением посмотреть, что же там такое происходит. А самым главным приоритетом в принятии положительного решения были сыновья омеги. Еще никто и никогда не вызывал у них такого восторга, кроме их няньки или дядюшек. Еще никто не относился к ним так, будто они были родными и любимыми. Чонгука считали брошенным, грязным, порочным, потому как для большинства он был оставленным на произвол судьбы несчастным омегой с двумя малышами на своей шее, никому не нужным с лишним хвостом за плечами в виде надоедливых, а главное, «чужих» детей. И складывающаяся перед глазами картинка грела душу лучше солнечного тепла в самую жаркую погоду, заставляла лыбиться, как глупого мальчишку, которому на его первом настоящем свидании сделали маломальский комплимент, а сердце билось чаще, будто омега только что вышел из спортивного зала, который посещал на постоянной основе даже сейчас, когда его тело и так было от рождения идеально и выносливо, а внутри разгорались сотни маленьких искорок, готовых одновременно взорваться фейерверком, который они вместе со старшими омегами и их детьми так любили запускать в ночное небо в Рождество.       Близняшки остались в полном восторге, обежав и попробовав все доступные для их возраста аттракционы, налопавшись до отвала мороженого и сахарной ваты, а еще больше разверещались, когда «дядя» Чимин (это что вообще такое?!) выиграл им на каждого по огромной плюшевой игрушке, которые с трудом помещались в мальчишечьих ручонках.       Чонгук чувствовал себя устало, потому как после случившегося не мог спустить глаз со своих сыновей, постоянно вздрагивая при каждом их новом взвизге или писке, однако, не мог отрицать, что сегодняшний день был… самым, мать его, лучшим, что происходило в его жизни. Нет, разумеется, они не раз и не два делали то же самое вместе с Юнги, Тэхёном и Намджуном. Но сегодня было иначе. Сегодня Чонгук, несмотря на усталость и постоянный присмотр за детьми, чувствовал, что все внимание было обращено на него. Чужое внимание. Мужское внимание. Внимание Альфы! И это заставляло все, казалось бы, давно заглушенные рецепторы просыпаться, кожу гореть огнем, щеки розоветь, а в голову лезли всякие непристойные мыслишки, за которые Чонгук тут же себя одергивал, потому как, ну серьезно, какого чёрта?! Он знает этого парня всего несколько часов, он проводит время в парке со своими детьми, господи-боже! Он просто благодарен Чимину за его помощь и то внимание, которое он услужливо оказал всего лишь из вежливости и своей природной врожденной галантности. Вот и все. Но другая часть, присущая глупой влюбленности маленького мальчишки, которую Чонгук так и не успел на себе испытать, розовым сопливым дерьмом лилась из ушей, заставляя, подначивая, поджуживая. Омега внутри ликовал и бил хвостом влево-вправо неистово от оказанного внимания альфы. Запах сандала, так отчетливо ощущающийся в ворохе разных других — жженого масла попкорна, сахарного привкуса розовых облаков, чьих-то чересчур приторных духов, металла и дерева — окутывал и оплетал, не позволяя думать ни о чем другом, не позволяя улавливать ничто иное, кроме него. Стоило Чонгуку запаниковать или занервничать, как этот аромат становился более густым, но не давящим, тем самым заставляя все нервные окончания Чонгука расслабляться, уступая место спокойствию и приятным мурашкам где-то в районе затылка.       Чонгук устал вытирать руки о джинсовую ткань на своих бедрах, краснеть как идиот и нервно потирать шею, когда видел белоснежную улыбку напротив, слышал медовый голос, расспрашивающий его о том, чем омега занимается и что любит, хвататься за сердце, потому как-то сладко щемило где-то в клетке, сплетенной из собственных костей, когда он видел, с какой душой и трепетом Чимин разговаривает с его детьми. И омега понятия не имел, чего хочет больше: сбежать отсюда, сверкая пятками, или же остаться в этой домашней и уютной атмосфере, несмотря на посторонние звуки и окружающих, коих он вовсе не замечал, навсегда.       По дороге домой близняшки уснули прямо на коленях Чимина, который в этот раз сел с ними на заднее сидение под тихое недовольное шипение Чонгука о том, что правила дорожного движения не позволяют сажать детей никуда, кроме как в детское кресло. Чонгук остановил машину и обернулся, чтобы окликнуть своих сыновей, но наткнулся на предупреждающий взгляд Чимина и покачивание головой, пока он легко и ласково ерошил мягкие детские волосы на мальчишечьих макушках.       Чимин взял одного из близнецов на руки осторожно, и тот слегка заворочался, но уткнулся носом в брендовую рубашку, посапывая мило носиком и приоткрыв губы, пуская слюнки на ткань, что, кажется, совершенно не волновало ее владельца. Чонгук забрал другого близнеца и осторожно вместе с Чимином зашагал в сторону своего дома, пытаясь одной рукой достать уже грёбаный ключ.       Открыв, наконец, дверь, Чонгук молча мотнул головой в сторону лестницы на второй этаж, и Чимин, также молча кивнув, направился за ним, легко удерживая Келли на руках.       Осторожно раздев малышей и уложив в кроватки, включая приятного спокойного тона синий ночник, Чонгук улыбнулся, оглядев своих сыновей. Они так вымотались и устали, что уснули прямо в машине, на руках совершенно чужого человека, чего раньше даже со старшими омегами не случалось, как бы сильно они не изматывали постоянно активных малышей. Как это удалось сделать Чимину для Чонгука было загадкой.       — Хочешь чего-нибудь выпить? — спросил Чонгук, когда спустился к Чимину на кухню, предварительно сменив рубашку на просторную футболку, свисавшую до самых бедер.       — Можно просто воды, спасибо, — Чимин сидел на плетеном кресле так естественно и непринужденно, хотя ничего такого и не делал вовсе. Но что-то в его ауре, в его поведении говорило о том, что он отлично сюда вписывается.       — Спасибо тебе за сегодня, — поставив высокий бокал с водой на стол рядом с Чимином, Чонгук присел в другое кресло, почти соприкасаясь коленками с альфой. Он был очень-очень благодарен Чимину за сегодняшний день полностью, за то, что он спас его сыновей, за его внимание и заботу. Хотя оказался прав в догадках, кто такой Чимин на самом деле, когда альфа рассказал, что приехал сюда просто для того, чтобы отдохнуть от мельтешащих перед глазами работников, огромного кишащего людьми города, светящихся билбордов, гудков автомобилей, телевидения и прессы, которые буквально шагу не давали ступить, пытаясь выяснить, какую марку трусов носит их объект воздыхания. Чимин хотел чего-то такого, спокойного и тихого, где никто не будет его знать, тыкать пальцем и пытаться сфотографировать. Хотел ощущения уединения. Но даже здесь нарвался на лишнее внимание.       — Ты слишком яркая личность для нашей серой местности, — сказал ему на это Чонгук.       Также омега узнал, что, помимо желания сбежать, Чимин очень хотел заполучить Мин Юнги в качестве работника для своей компании, потому как был приятно впечатлен его талантом, как музыканта. Чонгук только покивал головой, но не стал сообщать Чимину о том, что знает Юнги. Знает достаточно близко, чтобы маленькая искорка ревности затеплилась где-то внутри. И она загорелась еще сильнее, когда Чимин рассказал о том, как дал интервью Ким Тэхёну, чей работодатель буквально умолял Пак Чимина стать основным событием на передовой полосе. Чонгук тут же вспомнил о том, что почувствовал тот же самый запах на Тэхёне, который сейчас слышал от Чимина. Его чуткий и чувствительный нос не смог бы спутать этот запах ни с чьим другим на свете. И Чонгук никак не мог взять в толк, от чего так сильно злится. От возможной перспективы секса этого обворожительного альфы, сейчас оказывающего все знаки внимания, как хренов джентльмен, списанный с сюжета сопливого романа, Чонгуку, с Тэхёном. Или же от того, что, несмотря на сей подозрительный факт, Чонгук хотел заполучить этого альфу так же сильно, как и наверняка любой другой омега на этой чёртовой планете. Потому что не хотеть Чимина было просто невозможно. С его потрясающей внешностью, манерами, навыками к общению и ухаживанию Чонгук просто не мог устоять.       — Это я должен тебя благодарить. Если бы я не встретил вас у того супермаркета, даже при таких ужасных обстоятельствах, мой день прошел бы крайне неинтересно, — Чимин улыбнулся уголком рта, показав свои идеальные белоснежные зубы. И у Чонгука коленки затряслись несмотря на то, что он вообще сидел на заднице.       — Мне было приятно провести с вами время. Твои мальчики просто чудо. А ты очень интересный человек, — Чимин чуть наклонился вперед, поведя носом, ощущая, как запах омеги сгущается, отчетливо выдавая приятную сладость орхидеи из-за смущения. Светлые щеки так красиво наполнялись румянцем, словно налитое яблоко, что хотелось попробовать их прикусить. Волнистые мягкие локоны так и манили пропустить их сквозь пальцы, чтобы убедиться в их покладистости и шелковистости. Чимин был почти уверен, что Чонгук очень податливый и чувствительный, потому как на каждый, даже самый простой комплимент реагировал очень импульсивно, но до дрожи приятно.       — Многие с тобой бы не согласились, — Чонгук снова смущенно потер шею, глупо улыбаясь.       — Я люблю детей, на самом деле, — Чимин глубоко вздохнул и откинулся спиной на плетенку. — Но из-за нехватки времени я не могу себе позволить семейное счастье. Потому как ни один омега не станет ждать меня дома после постоянных встреч и отъездов. А дети, если таковые появятся, будут расти без отца при живом родственнике, — Чимин фыркнул притворно. А у Чонгука внутри, где-то в районе сердца что-то защемило. Так сильно, что захотелось обнять альфу, укутать его собой, как мягким теплым пледом в зимнюю холодную ночь, и отдать все свои заботу и любовь, которые только остались.       У Чимина распахнулись глаза, когда он понял, что Чонгук, возможно, неосознанно, но выпустил собственные феромоны омеги, чтобы… поддержать и успокоить расстроенного альфу. Он улыбнулся снова и чуть не прыснул в кулак, замечая, как яблочный оттенок на щеках превращается почти в свекольный.       — Ты говорил мне, что рисуешь, — решил разбавить неловкое молчание Чимин, чтобы не иметь перспективы откачивать Чонгука от сердечного приступа, который ему точно грозил, если альфа не прекратит свои манипуляции. — Покажешь мне свои картины?       — Сейчас? — круглые оленьи глаза стали похожи на фары старенького авто, а в ореховом цвете радужки, так выгодно подчеркнутым искусственным освещением, скользнул страх неуверенности.       — А почему нет? — Чимин пожал плечами и встал с кресла, протягивая миниатюрную ладонь в сторону Чонгука. — Конечно, если ты не очень устал и не хочешь, чтобы я ушел. Тогда…       — Нет! — Чонгук прокашлялся, потому что голос его был похож на писклявого мультяшного персонажа. — Нет, — попытался он снова, неуверенно, но все же вкладывая свою влажную крупную ладонь в чужую. — Просто я… я… у меня нет оконченых работ сейчас. Три картины до сих пор в процессе. Я работаю над каждой по настроению. Остальные я отдал на продажу. Пока безрезультатно.       Чимин только кивнул и протянул свободную руку в сторону выхода с кухни, как бы попросив Чонгука проводить его.       Чонгук чертыхнулся про себя из-за собственной растерянности. Ну почему он до сих пор не научился держать себя в руках с малознакомыми ему людьми. Хотя, с другой стороны, сегодняшний день вообще был колоссальным парадоксом. Чонгук никогда не позволял себе сближаться вот так с кем-то, всегда сторонился новых знакомств и избегал чужаков, предпочитая оставаться в своей уютной раковине интроверта, откуда вылезал только в присутствии самых близких и родных ему людей. И вот такое поведение для него — встретиться и провести целый день с чужим альфой, пригласить его в дом, испытывать странные, но приятные чувства волнения и легкого возбуждения — было ему несвойственно. Но Чонгук не мог отрицать, что Чимин ему нравился. Омеге нравилось, как альфа смотрит на него, говорит с ним, касается его. Тело, никогда не знавшее ласки альфы, отзывалось почти инстинктивно, реагируя бурными всполохами в тех местах, которые были удостоены мужским вниманием. Даже такому необщительному и уединенному человеку, как Чонгук, иногда требовалось с кем-то поговорить, требовались чужие тепло и забота. И то, что давал ему альфа, эти крохи внимания, не могли сравниться с тем, что он получал от своих старших партнеров-омег. Это не было лучше или хуже, просто по-другому.       Чимин прошел за Чонгуком в его мастерскую на втором этаже, которая представляла собой отдельно выделенную комнату, заставленную предметами Чонгукова творчества, и принялся внимательно рассматривать картины, с которых омега с силой сдернул ткань, будто боялся передумать. Чимин провел пальчиками по раме каждой картины, отследил подушечками каждую линию, каждый мазок и элемент, выполненный с профессиональной точностью. Чонгук мялся рядом, ощутимо кусая губу, превращая ее в кроваво-синее месиво, и периодически потирал заднюю часть шеи.       — Прошу тебя, скажи уже что-нибудь, иначе я с ума сойду, — Чонгук зарылся в собственные ладони лицом, ощущая себя микроскопической букашкой, которую вот-вот раздавит чья-то огромная нога. Но через секунду он почувствовал тепло на своих руках. Чимин осторожно раскрыл его лицо, и Чонгук увидел яркую улыбку и блеск карих глаз.       — Это прекрасно, Чонгук. Просто потрясающе! — Чимин повернулся в сторону картин и снова принялся рассматривать их великолепие. Он нисколько не преувеличил, это даже не было комплиментом в полной мере. Он действительно находил способности Чонгука к живописи очень и очень профессиональными. Хотя и были некоторые нюансы, но при правильном наставлении их можно было бы исправить и довести талант Чонгука до безграничного совершенства.       — Кому, чёрт возьми, ты отдал свои картины, что они не продаются?! Это же просто немыслимо… Я бы сам у тебя их купил, даже не задумываясь, только… — Чимин не успел договорить, потому что почувствовал что-то влажное на своей щеке. Чужие мягкие губы, которые оставили быстрый, спонтанный, скорее, в порыве, чем по желанию, поцелуй.       Альфа развернулся, не в силах скрыть свое удивление, и увидел, как только что коснувшиеся его лица губы закусаны ровной кромкой зубов, а их хозяин теребит край своей футболки, сгорая от стыда, заполняя, казалось, весь дом медовым ароматом орхидеи, который забивался в чувствительные ноздри альфы и посылал сладкие колючие искры возбуждения, заставляя утробный рык рваться наружу природным инстинктом.       — Прости, я просто… — Чонгук попытался было объясниться, обматерив себя уже тысячу раз за невесть откуда взявшийся порыв. Но вдруг почувствовал, как бальзамический растительный мускус пробирается в самое нутро, оседая остатками тепла. Это придало чуточку спокойствия, однако, сердце забилось пойманной птахой, когда Чонгук понял, что Чимин взял его за руки, отрывая от занятия наматывания футболки на пальцы.       Чонгук поднял голову, и его щеки вспыхнули, а глаза расширились, как у испуганного оленя от света фар мчащегося на него автомобиля, когда альфа поднес его ладони к своим грешным губам, продолжая сверлить омегу взглядом, и нежно, невесомо принялся осыпать поцелуями-бабочками. Сначала фаланги, затем костяшки пальцев, потом кожу внешней стороны ладоней, глубоко вдыхая запах Чонгука.       Чонгук потерял счет, сколько раз за сегодня смущался как юнец. Он был взрослым, самодостаточным молодым мужчиной, он воспитывал двоих сыновей, имел престижную работу, но смущался, как пубертатный подросток, ни разу не имевший близости, стоило альфе проявить к нему интерес. И сейчас щеки его запылали огнем, который медленно превращался в обжигающее пламя вечного костра, готового спалить омегу, а после черти, подначивающие его на безрассудства, сплясали бы джигу на его обуглившихся костях. Это пламя касалось покрывшейся лошадиными мурашками кожи рук, когда Чимин оставлял на ней невесомые, но такие заметные поцелуи. Внутри все дрожало и пело дифирамбы, взывая к сущности омеги, никогда не имевшей близости с альфой. Голова отказывалась соображать, загоняя голосок разума в самые недры, такой отдаленный и сейчас хриплый, который пытался кричать о том, что Чонгук поступает неправильно, что этого человека он не знает, что он альфа, который может причинить ему боль, использовать, взять силой, и Чонгук ничего не сможет сделать, хотя и был довольно развитым и крупным для своего гендера. Но Чимин ничего не делал, только продолжал обводить губами костяшки пальцев и смотреть-смотреть-смотреть, не отводя своего насыщенного, почти черного сейчас, если Чонгуку не показалось, взгляда, от омеги, который буквально дурманил его своим сладким запахом зарождающегося возбуждения.       Чимин отчетливо чувствовал дрожь в теле омеги. Он не хотел пугать его, но ничего не мог с собой поделать. Трепетание ресниц было похоже на тонкие хрупкие крылья бабочки, отбрасывающие тени на нижнее веко. Ноздри подрагивали от того, как глубоко и продолжительно вдыхал Чонгук спасительный кислород, карие глаза заполнились черной радужкой почти до краев, напоминая Чимину непроглядную бездну, которую он чувствовал внутри омеги так же отчетливо, как и мурашки под своими губами. Чонгук пытался скрыть свое желание под маской воспитанности и неловкости, но внутри него буквально бушевала буря, давно уже сдерживаемая, готовая вырваться наружу и смести все на своем пути. Чонгук напоминал атомную бомбу, готовую взорваться, стоит лишь Чимину нажать заветную красную кнопку своим маленьким указательным пальцем.       И он сделал это. Потянулся вперед к тут же задержавшему дыхание омеге и коснулся своими губами чужих, таких пухлых и манящих, теперь уже красных от постоянного пребывания в плену собственных зубов.       Чонгук забыл, как стоит дышать. Поцелуй не был навязчивым или напористым, лишь легкое касание губ, будто Чимин спрашивал его разрешения. Но губы альфы были такими сладкими, такими приятными на ощупь, что Чонгук просто не смог удержаться, чтобы не распробовать их еще немного. Всего чуть-чуть. Чтобы понять, каково это, целоваться с альфой, который хочет не изнасиловать в пылу собственной природной сущности, а позаботиться и дать то, чего никогда не знал. Чувство желанности. Чонгук был уверен, что его старшие омеги любят его, как никого другого, но в данном случае он испытывал совершенно иное. И это иное ему было чуждо, страшно, но так маняще и пленительно, что хотелось зайти дальше. Жутко хотелось узнать Чимина полностью. Оказаться в его руках и понять, что он никогда, никогда не сделает ему больно. Потому что такой человек, как Пак Чимин, просто на это не способен.       — Чонгук… — Чимин с трудом разорвал пленительный поцелуй, ощущая соль на своих губах. Чонгук плакал и, казалось, даже сам этого не заметил. Чимин посмотрел на юное и такое безмятежное лицо внимательно и осторожно, собираясь было уже отступить, потому как, похоже, все-таки напугал Чонгука. Но в глазах напротив альфа увидел такое сильное желание. И это было желание не сексуальное, больше доверительное. Чонгук хотел, чтобы Чимин позаботился о нем, хотел кому-то довериться, хотел быть любимым так же, как и отдавал свои любовь и благодарность всем вокруг него.       Альфа осторожно положил свои прохладные ладони на белоснежные щеки, тут же ощущая контраст жара кожи омеги, и приблизился к его уху, попутно вдыхая насыщенный запах орхидеи.       — Я не сделаю ничего из того, чего ты сам не захочешь, Чонгук. Ты можешь мне доверять. Я смогу позаботиться о тебе. Со мной ты будешь в безопасности. Ты доверяешь мне? — проведя носом по линии шеи, Чимин снова отстранился и заглянул в чуть испуганные глаза.       — Да… — голос Чонгука предал его, зазвучав хрипло, надрывно от скопившихся слез и того кома в горле, который появился вдруг из ниоткуда, перекрывая доступ к трахее, не позволяя говорить. — Я доверяю тебе.       — Пойдем, — Чимин протянул омеге руку и крепко переплел свои пальцы с чужими, когда Чонгук более уверенно взял его ладонь в свою.       Спустившись со второго этажа в гостиную, подойдя к разложенному для сна дивану, Чимин обернулся к Чонгуку и положил руки на его талию, невесомо поглаживая большими пальцами. Омега снова задрожал, его губы приоткрылись, поблескивая в свете лампы, а веки затрепетали, прикрываясь пушистой линией ресниц.       Чимин опустился на колени и запустил ладони под футболку омеги, тем самым поднимая ее выше, оголяя подтянутый упругий живот. Язык скользнул в ямку пупка, смачивая колечко слюной, и омега задрожал снова, крепко цепляясь за плечи молодого мужчины. Открыв глаза, Чонгук опустил голову и готов был застонать от восторга. Чимин стоял перед ним на коленях и вылизывал его живот так нежно, но одновременно чувственно, что поджилки тряслись. Электрические импульсы прошивали все тело от пяток до самой макушки, и омега не мог ничего с этим поделать. Да и не хотел вовсе. Его комнату наполнял густой, бархатистый сладкий аромат теплого дерева, смешивающийся с его собственной медовой орхидеей. И это так сильно било по чувствительному нюху, что Чонгук не сдержался и выпустил первый, невесомый, едва слышный стон. Но стоило ему сделать это, как хватка на его бедрах стала ощутимее, язык вперился в кожу сильнее, оставляя мокрые дорожки, обдуваемые несуществующим ветром, а откуда-то снизу послышался утробный животный рык. Сначала Чонгук испугался, но, как только понял, что этот злобный звук принадлежит возбужденному, стоящему перед ним на коленях альфе, тут же захлебнулся воздухом, которого, казалось, буквально недавно не хватало совсем.       Альфа провел языком рядом с кромкой джинсов и запустил пальцы внутрь, поглаживая край боксеров.       — Могу я снять их? — спросил Чимин, поднимая голову, рассматривая чертовски соблазнительное сейчас лицо омеги. И Чонгук пропал.       Услышав властный, хриплый, почти звериный голос альфы, который буквально умолял его на коленях, Чонгук захныкал и безумно закивал головой, забывая о всех своих страхах, загоняя их в самые отдаленные уголки своего сознания.       Расстегнув пуговицу и молнию, снимая джинсы, Чимин осторожно провел рукой по уже полностью готовому естеству омеги, громко и продолжительно вдыхая носом запах омеги. Освободив чужой член от лишней ткани, задирая футболку повыше, чтобы Чонгук придержал ее рукой, Чимин провел широким мазком языка от яиц до самой головки, ощущая, как омега почти оседает на пол, тут же крепко хватая его за бедра, чтобы удержать на месте.       В размеренном и ровном ритме альфа вбирал аккуратный ствол, который полностью помещался у него в глотке, закатывая глаза от насыщающего легкие запаха орхидеи, стонов, что бурным потоком теперь разносились сверху, и дрожи, прошибающей все тело. Чонгук побоялся, что может спустить прямо альфе в рот, потому как его настойчивые движения, то, как он втягивал щеки и гладил все чувствительные зоны кончиком языка, способствовали только такому финалу. Потому он мягко постучал Чимина по плечу, опасаясь, что голос снова подведет его, и дернул на себя за плечи, впиваясь в такой теперь красный, как оказалось, жадный рот своим, проталкивая язык собственнически и без стеснения.       Чимин уложил Чонгука на диван и навис над ним, вновь рассматривая его прекрасное лицо.       — Ты такой красивый, омега, — альфа провел ладонью по щеке, коснулся пальцем покрасневших губ, обвел линию бровей и снова смотрел этим своим пристальным чернеющим, как адова бездна, взглядом.       Чонгук вновь смутился от похвалы в свой адрес. Но не мог отрицать, что она грела его получше любого пушистого мягкого свитера, которые он порой любил носить. За последнее время он стал более уверенным в сексе со своими партнерами, из его рта могло вырваться такое пошлое и грязное непотребство, что любая порнозвезда могла бы позавидовать, Чонгук запросто мог уложить на лопатки Юнги или же посоревноваться за первенство с Тэхёном. Но не сейчас. Сейчас ему хотелось сгореть от одновременно стыда и желания, ощущая, как смазка течет по внутренней стороне его бедер.       Освободившись от остаточной одежды, Чимин развел коленом ноги омеги и склонился к его уху.       — Расслабься, Чонгук. Я не сделаю тебе больно.       Чонгук закивал, закусывая губу, снова ощущая страх. Ведь в сексе с альфой, том единственном разе, который он испытал, он знал только боль и унижение. Но Чимин смотрел на него так ласково, с такой мягкостью и трепетом. Чимин восхищался им, боготворил его, хотел его. И Чонгук чувствовал, как наполняется изнутри чем-то таким, что сам не мог себе объяснить. Он хотел принадлежать альфе, хотел отдаться ему, хотел присвоить его себе, пометить своим запахом и оставить запах альфы на каждом участке своего тела и этого грёбаного дома, чтобы всегда помнить о том, что произошло сегодня ночью.       Чимин опустил руку и скользнул пальцем в мокрый анус омеги, чувствуя, как тот сжимается от проникновения, поглощая фалангу в свое жаркое нутро.       Чонгук выгнулся в пояснице, когда уже второй палец оказался внутри и без труда нашел простату, настойчиво поглаживая ее. Тело буквально пело, светилось изнутри маленькими огоньками, готовое взорваться от переполняющих чувств.       Третий палец утонул в анусе омеги, покрываясь липкой сладкой смазкой, которая не прекращая текла по костяшкам и руке, пропитывая обивку. Чимин демонстративно слизал ее, что заставило Чонгука жадно проследить за ним и притянуть для теперь уже вовсе не невинного поцелуя, поглощая собственный вкус, собирая его со внутренних стенок чужой слизистой.       — Чимин, пожалуйста… — заскулил Чонгук.       Альфа медленно и осторожно вошел в омегу на пробу, чувствуя, как податливые стенки все равно сжимают его крупный член альфы. Омега зажмурился и прикусил губу. Член Чимина был многим больше его партнеров-омег, потому легкое чувство жжения не обошло стороной. Однако предварительная растяжка и медленные, неспешные движения сделали все как нельзя лучше, и уже вскоре Чонгук захлебывался в собственных судорожных стонах, ощущая ствол Чимина целиком в себе.       Чимин не прекращал говорить о том, какой Чонгук красивый, податливый, чувствительный, как хорошо ему с омегой, как прекрасно он пахнет и принимает его. Слова терпкой патокой лились в уши, заставляя задыхаться от такой нужной похвалы и размеренных, осторожных, но глубоких толчков вперемешку с мягкими ласковыми касаниями то рук, то языка, не пропуская ни единого кусочка Чонгукова тела. Омега понятия не имел, как Чимину это удается, но он чувствовал альфу буквально везде. Его руки вплетались в блондинистые волосы Чонгука, лаская кожу головы до скрипучих мурашек, губы порхали по его щекам, линии скул, шее, опасно рядом с пахучей железой, оставляя мокрые следы и обжигающее пламя, пальцы ласкали чувствительные соски, превращая их в потемневшие набухшие горошины, пересчитывали ребра, водя по ним вверх-вниз, заставляя все органы скручиваться жгутом в опасной перспективе умереть от внутреннего кровоизлияния, ногти цепляли подрагивающий пупок, оставляя легкие розовые следы, которые сойдут утром, но эфемерным чувством будут долго греть разрозненный мозг, член обжигал изнутри, выходя полностью, мокрый и блестящий от смазки, и погружался до самого корня, тараня простату так, что мелкие автершоки пробегали по венам и сосудам, как ток по проводам.       — Чимин… Чимин… — как мантру вторил Чонгук чужое имя, принимая толчки, подмахивая бедрами, слушая утробное, низкое, животное рычание прямо над ухом.       — Чонгук-а, ты самый прекрасный омега. Самый красивый. Такой хороший для меня, — Чимин шептал на ухо омеге, ощущая, как тот изливается белесым семенем себе на живот после нескольких движений кольца ладони на своем члене.       Альфа вдохнул густой, насыщенный запах омеги и задвигался быстрее, нагоняя собственный оргазм, который кусал его за зад вот уже некоторое время, задолго до того, как омега расплылся под ним бесформенной лужей.       Сперма хлынула потоком в горячее и все еще податливое нутро, и стенки инстинктивно сжались, пытаясь удержать ее внутри, чтобы ни единой капли не было пролито напрасно. Начавший формироваться узел напугал омегу, расширяя его анус для естественной сцепки, и Чимин тут же склонился над мокрым, тяжело дышащим, все еще с затуманенным взглядом Чонгуком и зашептал прямо в его сахарные губы:       — Чонгук-а, все хорошо. Все будет хорошо. Просто расслабься и попытайся впустить меня.       Чонгук вцепился в волосы альфы так сильно, что того и гляди вырвет с корнем. Но Чимин только склонил голову ниже, позволяя использовать себя так, как нужно омеге.       Узел не ранил Чонгука так, как он помнил с прошлого раза. Легкая боль пронзила чувствительные края ануса, но только и всего. Она тут же отступила на второй план, пока альфа нашептывал слова утешения и похвалы Чонгуку на ухо, размеренно лаская губами мочку, чуть оттягивая сережку.       Чонгку не хотелось думать ни о чем. Ему было так тепло и уютно. Так хорошо и спокойно. Чимин полностью заполнял его и не собирался уходить или бросать. Он позаботится о нем. Он будет хорошим альфой для омеги Чонгука. Младший буквально чувствовал это своим сердцем, которое все еще загнанно билось так же, как и сердце Чимина, склонившегося над ним, держа свой вес на руках в очень неудобной для себя позе, думая только о комфорте Чонгука.       — Все хорошо, маленький омега. Закрой свои прекрасные глаза и постарайся отдохнуть. Я буду здесь, когда ты проснешься.       И под звук этого медового голоса, очень несвойственного сильной, доминирующей, по общему мнению привыкшей подавлять, личности альфы Чонгук уснул самым спокойным и безмятежным сном, который только можно было себе представить.

***

      Люцифер лежал рядом со спящим человеком на диване и поймал себя на совершенно глупой и несуразной мысли. Он не хотел уходить. Так же, как в первый раз. Так же, как во второй. Лицифер буквально чувствовал, как какие-то нити связывают его с этими молодыми мужчинами по рукам и ногам. И это было бы просто прекрасно, ведь теперь эти омеги носили в себе его наследников, и подобная связь была бы к месту. Но дело вовсе не в этом. Эта грёбаная связь постепенно теплилась и пускала свои ядовитые корни задолго до того, как Люцифер вообще поднялся на Землю к самому первому омеге. И это ему совершенно не нравилось. Он не должен был разводить сопли, как грешная человеческая душонка. Люцифер вообще не имел способности чувствовать что-то, кроме гнева, похоти или желания. Но сейчас он чувствовал, пока смотрел на светлокожего, такого невинного и прекрасного омегу, и это осознание выводило его из себя.       — Абаддон! — Люцифер вышел на улицу, взывая к своему стражу, который в последнее время совершенно отбился от рук.       — Я здесь, — демон появился прямо напротив Люцифера в нескольких шагах, взмокший, вздыбленный, тяжело дышащий, с темными пятнами крови на светлом одеянии.       — Какого, мать его, чёрта ты себе позволяешь?! — Люцифер, не разбираясь, обрушил лавину всего скопившегося внутри гнева на близкого друга в виде ударной волны энергии, что тут же сбила ничего неподозревающего демона с ног. Он пролетел через дорогу, оглушительно приземлившись спиной на чужой газон, оставляя после себя зияющие глубокие борозды на земле, которые было бы очень трудно объяснить любопытным соседям на следующее утро.       Абаддон знал, что такого исхода следовало ожидать. Он пропал на несколько дней, ничего не сказав своим объектам наблюдения, а главное, не поставил в известность своего Господина. Просто исчез. Испарился. Конечно, случись что-то серьезное, он бы тотчас об этом узнал. Но Люцифер, по-видимому, был иного мнения.       — Мне нужно было подумать, — отозвался глухо демон, поднимаясь на ноги, брезгливо отряхиваясь от асфальтной грязи, хотя весь его белоснежный костюм был почти с ног до головы залит людской кровью, а на пальцах рук уже темнела запекшаяся киноварь.       — У тебя был четкий приказ, не спускать глаз с моих омег! Они носят в своих чревах моих наследников. Ты ослушался своего Господина. Растерял все свои навыки и хочешь, чтобы я заменил тебя более подобающим кандидатом? Или таким образом ты решил бросить мне вызов?! — Люцифер вперился черным, как все его Королевство, взглядом в неестественно спокойное лицо напротив.       — Нет, — Абаддон спокойно подошел к своему Королю и опустился на одно колено, но головы в привычном жесте покорности не опустил, а напротив, поднял ее, заглядывая в чернеющие глаза, ощущая сгустившуюся ауру гнева своего Господина. — Мне просто нужно было вспомнить, кто я на самом деле. И я вспомнил.       Абаддон долго думал над тем, что произошло с ним. Каким человечным и мягкотелым он стал в последние годы пребывания на Земле рядом со своими подопечными. И оказавшись там, где было его место по праву, среди высочайших стен трупов, рек крови и безумных душераздирающих криков, он понял, что все тот же безжалостный и непобедимый демон, каким всегда и был. Но, стоило ему оказаться рядом с кем-то из омег, назначенных под его строгий контроль самим Правителем ада, он тут же превращался в доброго и нежного парня, но готового разорвать горло любому, кто посмеет прикоснуться к тому, что ему дорого.       Сначала это жутко напугало Абаддон. Ведь, будучи демоном, он не мог и не должен был испытывать такого рода желания и чувства. Но затем демон понял, что испытывал их всегда. К своему другу, к своему брату, своему Предводителю, Королю, Покровителю. И не видел в этом ничего предосудительного. А потому осознал, что он все такой же злобный и кровожадный демон, но готовый защищать и убивать за то, что считает своим.       — А что насчет тебя?       Дерзкий вопрос выбил Люцифера из колеи, и он даже отшагнул назад, неосознанно усмиряя свой разрастающийся тучами, вибрирующий энергией гнев.       — Что?       — Ты помнишь о том, кто ты такой? — серьезные глаза смотрели в чужие, и тонкие губы дрогнули в ухмылке. — Советую тебе вспомнить, если ты забыл, дорогой мой друг. Потому как, поверь мне, это труднее, чем может показаться.       И поклонившись почти до самой земли, Абаддон исчез, оставляя Люцифера переваривать то дерьмо, что за собой оставил. Король преисподней даже не успел возмутиться тому, что демон покинул его без позволения, хотя он и позвал его, чтобы хорошенько встряхнуть за шиворот и напомнить, чтобы тот больше не смел оставлять без присмотра то, что принадлежит его Господину. Однако слова друга глубоко засели у Люцифера в голове, и она заболела с такой силой, что в пору мозги норовили вытечь через уши бесформенным месивом и размазаться по шоссе от шин первого автомобиля по раннему утру.       Люцифер прекрасно понимал, о чем говорил Абаддон. И потому снова сильно разозлился, также осознавая, что совершенно не имеет ни малейшего грёбаного ответа на высказанный демоном вопрос.       Но стоило Люциферу вновь войти в дом, предварительно щелкнув пальцами, чтобы прибрать учиненный на улице беспорядок, как он почувствовал смешанные запахи двух сущностей и увидел мило посапывающего человека, что слепо пытался нашарить рукой чужое тело, сворачиваясь калачиком от одиночества на большом диване, и все мысли Властителя ада отошли на второй план. Люцифер улыбнулся и покачал головой, располагаясь рядом, тут же обвитый кольцом цепких мужских рук.       Грызней и поеданием собственных мозгов он сможет заняться и позже.