Тайна Купидонова Лука

Ночная свежесть приятно разносится легким ветром, щекочет лицо, покалывает прохладой обнаженные щеки, окрашивая их румянцем. У Мишки в волосах наверняка путается этот запах раннего утра, влажность рек и каналов, да и у Польки в черных кудрях, наверняка, застрял бы этот удивительный аромат города без людей и машин, только мешает шапка. Муравьёв снова порывается снять головной убор, но, только он пытается это сделать, как Мишка сильнее натягивает ему на глаза шапку, недовольно цокая и ворча, что так и простыть недолго. Черный автомобиль подъезжает к дому, у которого уже стоят двое парней. Мишель, медленно поворачиваясь, застегивает кожанку Ипполита, на что тот фырчит, сопит, как кипящий чайник, и, отворачиваясь, поджимает губы. Как только такси останавливается, Бестужев открывает двери позади водителя и, усаживая туда Польку, залезает в салон сам с противоположной стороны. - Куда мы едем? - уточняет Ипполит, пристегивая ремень безопасности на заднем сиденьи такси, пока Миша, чуть выгибаясь в пояснице, удобно присаживается на своем месте, пальцами скользя по экрану смартфона. - К остальным. Нас уже ждут Паша с Колей, скоро приедут и эти двое, - хмыкает Мишель, чуть прикусывая клыком нижнюю губу и блокируя телефон. - И не вздумай опять назвать их голубками, понял? - Понял, - хмурится Поля, и, ощущая, как ладонь друга сжимает его запястье в жесте поддержки, кивает слабо. - Что мы им скажем? - Говорить с ними будешь ты, а не я, - сразу расставляет точки над И Мишель, поглаживая пальцами второй руки чехол телефона и лениво поглядывая в окно. - Повторишь то, что сказал мне, это же Паша, он тебя с детства знает, поверит точно. Заручишься его поддержкой, и остальные у тебя в кармане. - Разве он рискнет согласиться? - убито интересуется Поля, понимая, что, если Паша откажет, они безнадежны. - Ему ведь нельзя, он же... - Верховный, - продолжает незавершенную мысль Миша, неопределенно пожимая плечом. - Тем не менее, это Паша, нужно просто найти, через что получится его подтолкнуть к этому, и он в деле. Ипполит замолкает. Конечно, рычаг манипуляции есть, и они оба понимают это, как и оба знают, что подчинять себе верховного бога - самоубийство. Хочется одёрнуть Рюмина, напомнить, что будет, если попытаться влезть к Паше в голову, но останавливает понимание того, что выбора у него все равно нет. Все кажется нереальным, не существующим, каким-то идиотским, глупым сном, хочется оттолкнуться ото дна, рвануть вверх, пролететь торпедой эту толщу воды и вдохнуть поглубже, свободно, так, как всем позволено, да только никакой возможности нет. Поля поворачивает голову, всматривается в профиль друга, в его вздернутый нос, в освещенное смартфоном лицо, и губы распахиваются, а на них печатью застывает "мне страшно, Миш". Рюмин поднимает вверх палец, будто просит подождать, и, поднося телефон к уху, отвечает на звонок. - Привет, случилось что-то? - С улыбкой уточняет Миша, глаза жмурит, и Поля смущённо взгляд отводит, словно не вовремя в комнату родителей заглянул. - Чего ж вскочил в такую рань? - Миш, у тебя смена кончилась почти час назад, а тебя нет, - чуть взволнованно слышится приглушенный голос Серёжи на том конце провода. - Все нормально, Миш? - Да, прости, сказать не успел, у меня тут у племянника проблемы, - Мишель вздыхает удрученно, пальцами свободной руки по коленке барабанит, чуть губы поджимая. - Я к семье поехал, но утром перед работой, надеюсь, успею тебя застать. Если что, ключи возьми мои, сам закрой дверь, ладно? - Миш, у тебя тут кошки с ума сошли, - взволнованно и чуть испуганно перебивает Бестужева Апостол, говорит сбивчиво, быстро, и Мишель широко улыбается, едва слышно смеясь. - Миш, они ходят вокруг твоего какого-то цветка и орут, я не знаю, может, священника вызвать? Они так уже полчаса ходят и орут, все втроем, Миш. Блондин рассыпается звонким смехом, закидывает назад голову, глаза прикрывая, и хохочет заливисто, а после, когда успокаивается, снова подносит к уху телефон, возвращаясь к разговору с парнем. - Не надо священника, Серёж, - улыбается Миша, и это слышно по его голосу, - Там есть мячик в виде сосновой шишки, кинь им, они поиграют и утихнут, им просто скучно. - А если не утихнут?.. Миш, может, священника, пока они тут не призвали кого-нибудь?.. - робко предлагает Серёжа, и, слыша, как возлюбленный снова заливисто смеется, сам не выдерживает и тихо хихикает. - Серёж, не надо им священника, если не успокоятся, позвони мне, и я приеду, - улыбается Миша, глядя на едва сдерживающего смех Польку. - А что там у тебя с племянником? Серьезное что-то? - уточняет Муравьёв, возвращая себе былую серьезность. - Нужна помощь? - Да, послал бог родственничка. Он у меня, как царь Мидас, только в обратную сторону, - поджимает губы Миша, уворачиваясь от Полькиного тычка в бок. - Матвей так про Польку у нас говорит обычно, - улыбается Серёжа, и Мишель понимающе кивает, на всех уровнях ощущая состояние старшего из братьев. - Не представляешь, насколько я сейчас его понимаю, - соглашается Рюмин, а Ипполит, глаза закатывая, недовольно языком цокает, поджимая губы. - Ладно, полечу я. Удачи тебе с кошками и позвони, если вдруг что. Мишель завершает разговор, напоследок коротко причмокивая губами, и Ипполит слышит, как перед короткими гудками то же самое делает и его брат. Хочется закатить глаза, фыркнуть, шикнуть что-то вроде "опять твои нежности", но Мишка слишком счастливо улыбается, глядя на фотографию Серёжки на дисплее, и Ипполит слегка вздрагивает. Наверное, будет здорово если он когда-то сможет полюбить так, как Мишка Серёжу. - Серёже с тобой повезло, - тихо срывается с губ Поли вместо ядовитых колкостей, и он, подавленный взгляд опуская, неловко сжимает ремень безопасности. - Это мне с Серёжей твоим повезло, - отмахивается Мишка и, руку вытягивая, плечо друга сжимает, с улыбкой ему подмигивая. - И вам со Стасом повезет, вот увидишь. Автомобиль останавливается перед нужным подъездом, и оба молодых человека спешно выскакивают из салона. Мишель нажимает на холодные железные кнопки домофона и, слыша ответ почти сразу, быстро представляется коротким всеобъемлющим "мы". Рюмин влетает в подъезд, и за ним следом входит Полька. После непродолжительного путешествия на лифте, оба наконец вбегают в квартиру, двери которой чуть приоткрыты и специально для гостей. В прихожей стоят чемоданы, на комоде - большая прозрачная сумка ракушек, камней, кораллов, и, пока Миша с Полей снимают обувь и ставят ее в угол, из спальни выходит хозяин дома. Романов чуть растрепан, рукава его домашней футболки с рисунками перьев аккуратно покрывают бицепс почти полностью, и Коля, приветственно кивая юношам, забирает у них из рук куртки. Романова, кажется, совершенно не удивляет присутствие гостей в их доме в половину пятого утра, он даже не выглядит сонным. Миша с Полей медленно, робко проходят в гостиную, и, останавливаясь на пороге, осматриваются. - Коль, а Паша где? - Интересуется Ипполит, оборачиваясь к выходящему из комнаты хозяину дома. - Где, где... В воде! - В рифму отзывается Романов и, останавливаясь у двери в ванную комнату, стучит по косяку костяшками пальцев. - Паша! Паш, вылезай давай, тебе еще чемоданы разобрать надо! - Да никуда твои чемоданы не убегут! Еще пять минут и выхожу, Коль! - отзывается из комнаты Паша, и почему-то через закрытую дверь слышится тихое ржание пони. - Да твои пять минут закончились два часа назад! - парирует Коля, по-кошачьи царапая ногтями дверь. - Паш, вот гости уйдут, и хоть до утра там валяйся. - Да мне, в целом, без разницы, откуда со мной Паша разговаривает, - начал Миша, чуть пожав плечом, и, поймав на себе укоризненный взгляд Романова, продолжил незаконченную фразу. - Просто, когда Трубецкой придет, мы его к Паше туда и запустим. - А что, ты и наших Бонни и Клайда позвал? - слегка встревоженно уточняет Пестель, и ржание коней прекращается. - Да, и самый пунктуальный из них через три минуты должен быть, - усмехается Мишель, обходя гостиную. В комнате темно. Свет дает только ночник в виде корабля, на подвесных полках в виде квадратов стоят ракушки, кораллы, бутылка с фрегатом, мирно покачивающимся на волнах, несколько цветочных горшков с анемонами, а еще пара баночек с перьями. Шум воды прекращается. Мишель щелкает выключателем, зажигая свет торшера, и осматривает гостиную - темно-синие шторы перетянуты корабельным канатом вместо держателя, чаша с печеньями на столе в центре из красного дерева с резными ножками, белый диван с пушистым пледом и два таких же кресла. Это не выглядит слишком гармонично, не так, как квартира в каталоге Икеи, но так, как дом Паши, преобразившийся с появлением Коли. Романов возвращается в гостиную и, улыбаясь слабо, пожимает руку Мишке, вовлекая его в короткие объятья. - Спасибо. Я уж думал, он никогда оттуда не выйдет, - тихо шепчет Коля, и Рюмин заходится громким смехом, кивая и обнимая товарища в ответ. Отстраняются они почти сразу, и Коля, присаживаясь за стол, руки вытягивает вперед, потягиваясь слегка. Меньше, чем через минуту, в комнате оказывается Паша, на ходу застегивающий рубашку и заправляющий ее в штаны. Пестель осматривает комнату, рукопожатием приветствует Мишу, треплет по макушке Польку и, под стол заглядывая, выдыхает, присаживаясь рядом с Колей. - Слава богам, успел, - облегченно произносит Паша, закидывая ноги на колени Романова и прикрывая глаза умиротворенно. - А то сейчас придет, спросишь его, как дела, так он будет до обеда распинаться, а если еще и Аполло вспомнит! Это вообще будет пиздец! - Кстати, про пиздец, - обращает на себя внимание Мишка, усаживаясь поперек кресла и ноги перебрасывая через подлокотник, голову подпирая рукой. - Аполлон сегодня прибудет, окно откройте. Поля кивает и, останавливаясь возле подоконника, замирает. В прихожей слышится хлопок двери, и Паша никнет головой к плечу Романова, словно пытаясь спрятаться от вошедшего. Гость сам закрывает дверь на торчащий в замке ключ, сам вешает пальто в прихожей, а после проходит в комнату, глядя на наручные часы. Уложенные темные волосы, выглаженная рубашка, пиджак с аккуратной брошью, блестящие в свете торшера запонки и неизменный золотой стилус меж пальцами. - Доброго утра, - здоровается Трубецкой, останавливаясь у стены и скрещивая на груди руки, ловко играя с золотой ручкой. - Рад видеть. Сергей проходит к Паше, давая ему легкий щелбан, а после пожимая руку с легкой улыбкой, останавливаясь сзади и сразу после здороваясь с Колей легким кивком головы, цепляя пальцами печенье из чаши. Стрелки висящих на стене часов в виде штурвала медленно бегут, по комнате разносится тиканье механизма, и, пока Романов удаляется, приносит чай и разливает его по нескольким кружкам, пока Пашка, обхватывая чашку пальцами, превращает напиток в водного коня. Лошади из воды скачут внутри чашки, встают на дыбы, машут головой, развевая гриву, и на ладонь Нику падает капля чая. Романов чуть поджимает губы, и Паша тут же убирает ладони от чашки, подхватывая пальцы Коли и подтягивая к себе его руку, нежно сцеловывая каплю жидкости и примирительно улыбаясь. Ник кивает, улыбаясь в ответ, и кладет ладонь Паши на свою кружку. Чай медленно поднимается, кружит вихрем, и, останавливаясь, замирает в виде висящих в воздухе перьев. - Может, начнем уже? Мне на работу к восьми, три часа осталось, - недовольно фыркает Трубецкой, взгляд на наручные часы бросая и скрещивая на груди руки. - Или вы хотя бы скажете, чего мы ждем. - Уж ты не опоздаешь, - усмехается Паша, ноги вытягивая на коленях бойфренда и лениво потягиваясь. - Не чего, а кого, - поправляет Мишель, чуть царапая ногтями присевшего рядом с ним Ипполита по плечу, а после поднимая взгляд и улыбаясь дьявольски-довольно. - Аполлона. - Аполлон не придет, - срывается с губ Сергея раньше, чем он успевает подумать, и взгляд его мутнеет, а пальцы рук сжимаются в кулаки. - Низко о таком напоминать с вашей стороны. Хотя чего ждать от тебя, дорос бы еще до чего высокого, покровитель проституток. Мишель порывается вскочить с места, и Ипполит толкает его в плечи, усаживая назад, а Паша с Колей переводят недовольные взгляды на Трубецкого, но он, словно не замечая этого, сжимает зубы, и по щекам гуляют желваки от злости. Романов чуть поднимает вверх два пальца, будто призывая уделить ему внимание, но это остается незамеченным - Сергей уже начал. - Вы серьезно позвали меня в половину пятого утра, чтоб о нем напомнить? - Срывается брюнет и, пересекая комнату в несколько коротких шагов, отпихивает в сторону Ипполита, за ткань толстовки притягивая к себе Бестужева и прямо в лицо ему выплевывая вопросы. - Как у тебя вообще язык поворачивается произносить его имя? Не ты ли забрал его пегаса? - Не ты ли убил его? - Вскрикивает Мишель, сбрасывая с себя руки брюнета и поднимаясь на кресле. - Я в тот день, как и ты, потерял брата, но почему-то не кричу об этом на каждом шагу и не пытаюсь всех обязать носить по нему траур! - Потому что ты потерял только брата, а он нечто большее, - резюмирует Ипполит, улыбаясь слабо и пересаживаясь за слабо освещенный стол. В движении губ Серёжи вполне отчетливо читается непроизнесенное "заткнись", и Купидон, в сдающемся жесте поднимая руки, чуть хлопает глазами, словно не понимая, что он такого сказал. И правда ведь, ничего: в комнате нет ни единого человека, кто не был бы в курсе этой удивительно трагичной истории, а Миша, не упуская случая, раз за разом приписывал Гермесу с Аполлоном все новые и новые клички, начиная с "местные Ромео и Джульетта" и заканчивая "олимпийские Сид и Нэнси", так что тайной это не было. Почему Трубецкой отмахивался, Поля, наверное, не поймет никогда - если б он мог так любить, как это делал Гермес, то кричал бы об этом на весь мир, но точно не молчал и не прятался под маской безразличия. Трубецкой молчит и, отворачиваясь, губу прикусывает. Старой кинопленкой на мутном проекторе в голове вереницей проносятся события минувших дней. Все это давно уже кануло в Лету, да и никто, наверное, не вспоминает об этом - тот день сейчас с улыбкой может пересказать только Паша. Гермес отчаянно пытается убить ту змею сожаления и чувства вины, что сдавливает его сердце, мешает вдохнуть без боли и без ощущения, что он дышит, а Аполлон - нет. Трубецкой чуть прикусывает губу, опираясь ладонью на стол, и, хмуря брови, губы сжимает тонкой линией, будто пытаясь смириться с тем, что затянувшиеся раны снова разорваны, посыпаны сверху солью. Через открытое настежь окно пробивается яркий луч света, тут же исчезающий, словно его и не было. Поверить в реальность происходящего сложно - в Питере солнце в двенадцать дня может не появиться, а тут пять утра, март месяц, и оно заглядывает в окна, оставляет на стене солнечный зайчик. Трубецкой оборачивается и, подходя к стене, трепетно касается желтого пятна пальцами, сначала робко, будто боясь, что оно от этого исчезнет, а после уже уверенно, накрывая его всей ладонью и припадая к стенке лбом. - Неужели это все, что от тебя осталось? - тихим шепотом, надрывно и раздавленно выдыхает Серёжа, ладонь плотнее прижимая к стене и будто пытаясь оторвать от обоев этот луч света, спрятать его в нагрудный карман рубашки, прижать поплотнее к себе и никогда не выпускать больше. - Хорошая актерская игра. На роль Гамлета в Мариинский не хочешь? - раздается с подоконника звонкий мужской голос, похожий не то на перезвон тысячи кристаллов, не то на пение птиц. - Боюсь, на вторые свои похороны тебя нанимать ведущим у меня не хватит денег. - Ты, - тихо выдыхает Трубецкой, оборачиваясь к сидящему на подоконнике парню. Золотые кудри пышным облаком спадают на плечи, карие глаза смеются, лучатся счастьем, и в их уголках распластанной лебединой лапкой расползаются от улыбки мимические морщинки. Аккуратная тонкая бровь чуть изогнута, а белая рубашка, надетая как туника и подвязанная на поясе золотым ремнем, едва скрывает под расстегнутыми пунктами и тонким полотном острые ключицы. Молодой человек сидит боком, одной рукой опираясь позади себя и чуть выгибая спину, а другой поправляя лавровый венок в кудрях. - Ну, я, - легко ведет пальцами по воздуху Аполлон, в синие глаза собеседника смотрит так пронзительно, надменно, с победной улыбкой, и голову вверх поднимает, словно для картины позируя. - Скучал, быстроногий? Скучал - не то слово. Наверное, если бы Трубецкой попытался вспомнить хоть один день своей жизни, когда его не сопровождало чувство сожаления и вины за тот миг, когда он не удержал эту хрупкую, увитую браслетом кисть руки творца, у него бы точно не вышло. Гермес внутри него не унимался - бился, как заточенный в клетку орел, кричал, как пронзённый шипом терновника королёк, смотрел взглядом шальным, безумным. Если бы Паша услышал, что бог разума теряет рассудок, он бы не поверил. Какого мудрого поведения политиков ждать, когда мудрейший из богов не может совладать со своими мыслями? Даже при бешеном желании, при всех усилиях победить свой страх не получается, чувство вины гложет, оно будто разъедает изнутри разлитой по венам кислотой, обжигает каждый атом, разрывает его, не оставляя никакого шанса собрать из осколков хотя бы подобие человека. Сейчас, когда Аполлон сидит здесь в истинном обличье, улыбается и, самое главное, дышит, Гермес унимается - Трубецкой впервые не чувствует сожаления, сопровождавшего его с самого рождения. Поля скользит взглядом по фигуре сидящего на подоконнике, стараясь не привлекать к себе внимания. Не хватало еще прямо перед важным разговором снова поругаться, тогда точно не видать ему ни прощения, ни помощи. В воздухе солнечными бликами висят розовые пятна, и на запястье златокудрого Ипполит замечает обрывок малиновой нити. Парнишка откидывает голову назад на плечо Мише, прижимаясь плотнее спиной и поворачиваясь к его лицу. - Отвлеки его, - тихо, в самое ухо выдыхает Муравьёв, заговорщически подмигивая Бестужеву. - Не смей, ты слышишь? - рычит Рюмин, хватая руку Ипполита и сжимая его пальцы в кулак, свободной рукой отворачивая лицо мальчишки от запястья Серёжи, на котором висит одному Ипполиту видимый обрывок малиновой нити. - Они тебе руки переломают. Трубецкой медленно делает шаг к подоконнику, на котором сидит блондин, и, замирая в шаге от него, неловко ступает вперед, будто проверяя на прочность тонкий лёд на реке. В комнате тихо. Единственные звуки - шепот Миши и Поли в углу в кресле и дыхание присутствующих. Ипполит время от времени скользит взглядом по рукам Паши и Коли, замечая между запястьями тонкий, но прочный корабельный алый канат. Миша крепко удерживает ладони Ипполита, укоризненно смотрит на парнишку, поджимает губы и головой качает. Во взгляде легко читается "не смей", и Муравьёва даже дрожь берет от такой злости со стороны Мишеля, но в какой-то степени он прав, с этим не поспоришь. - Может, начнем уже? - нетерпеливо настаивает Паша, ногу на ногу закидывая и чуть покачивая ступней. - Или вы сюда в пять утра помолчать приехали? - Нельзя начать, пока все не разберутся со своими проблемами и не решат споры, - мягко поясняет Коля, чуть сжимая ладонь Пестеля и поглаживая его костяшки двумя пальцами. - Вам всем нужно поговорить. Давайте мы выйдем на кухню, а вы останетесь здесь или выйдете в спальню, все наедине обсудите, и потом мы друг друга выслушаем. Здесь у всех достаточно претензий друг к другу, но, раз Дионис собрал нас, видимо, есть необходимость забыть о былых ссорах. Трубецкой оборачивается к Романову и, вслушиваясь в его слова, улыбается слабо, чуть кивая. В руке Николая блестит стилус Сергея, и в слабом свете лампы чуть искрит гравировка двух змей. Трубецкой точно знает, что не получится активировать предмет без него, да и все знают, что решение, предложенное Колей, это всего лишь его житейская мудрость и никакой магии. Романов, замечая взгляд Гермеса, возвращает стилус на место, с некоторым чувством вины опускает взгляд, будто извиняясь за то, что схватил чужой артефакт, на что обманщик чуть отмахивается, и по движению его губ можно прочитать "i don't care". Сергей медленно переводит взгляд на сидящего на подоконнике поэта, скрещивает за спиной руки и в глаза смотрит, мелко вздрагивая от этой странной, шальной, удивительной улыбки. Сам переводчик видит этого человека впервые в жизни, он даже не знает его имени, но почему-то каждой клеточкой тела ощущает, насколько же ему важно прямо сейчас смотреть в эти карие глаза, замечать улыбку на мягких губах и чувствовать такой прилив счастья, что, кажется, оно с головой накрывает, как волны штормящего моря. К парнишке с золотыми кудрями тянет, как магнитом, чувствуется, словно он - единственный оплот всего существующего в мире покоя. Он чувствуется как глоток прохладной воды в знойный день, как солнечные зайчики на постели ленивым утром, как запах масляных красок и штукатурки. Поля останавливается взглядом на Трубецком, и чувствует, как приятно проходит по телу тепло, как мурашки разбегаются по плечам и груди, и ребра слева что-то легко, нежно щекочет, словно играя пером. Муравьёв медленно, лениво поворачивается к Аполлону и, ощущая, как в ушах тихой приятной мелодией разносятся звуки его струнной кифары, как по запястью нежным любовным прикосновением скользят чужие пальцы в зоне сплетения вен, как на веках словно чувствуются нежные поцелуи. Ипполит опускает взгляд на ладони и, замечая на них золотые крупицы блёсток, уголками губ улыбается. Стоит перевести взгляд на Мишу, и блестки исчезают. Кажется, здорово быть Купидоном и чувствовать чужую любовь и нежность. Правда, еще бы Поле ощутить хоть каплю своей собственной, и его счастью предела б не было. - Мы могли бы... Поговорить? - с трудом выдавливает слова Гермес, и они, комом застревая в горле, вырываются с губ тихим шелестом ветра, постепенно набирая громкость до обычного тона. - Не знаю, о чем, - пожимает плечом златокудрый, будто действительно не догадываясь, о чем пойдет речь.  - Однако я бы тебя послушал, но слабо понимаю, к чему этот диалог приведет. - А меня бы послушал? - Робко спрашивает Ипполит, легко подаваясь вперед и сжимая ладони Рюмина, будто прося от него поддержки. - При условии, что рядом не будет цветов и деревьев, в которые ты меня влюбишь, - фыркает Аполлон, подмигивая парнишке и ловко слезая с подоконника. - Я могу сам выбрать, с кем первым я хочу поговорить? Парень медленно расправил сзади тунику, проходя мимо Трубецкого и останавливаясь перед креслом с сидящими в нем двумя парнями, Мишу приветствуя короткими объятиями и кивая тому в сторону выхода с тонким намёком. Бестужев-Рюмин тихо кивнул, поднявшись с места, и, напоследок хлопнув по плечу Польку, скрылся за поворотом в кухню, а за ним удалились и Паша с Колей. Рылеев медленно присел перед креслом, проводив взглядом троих, и, через плечо глянув на Серёжу, бровь поднял. - Тебе особое приглашение выписать? Вроде, по части "свалить" ты первый, - хмыкает кифаред, взглядом указывая ему на выход. - И дверь за собой закрой с обратной стороны. Трубецкой молча покидает комнату, закусывая губу, и, дверь тихо за собой закрывая, удаляется в кухню, где Коля встречает его приглашающим жестом и чашкой ароматного чая. Кондратий, оставшись наедине с Ипполитом, молча присаживается рядом с ним на пол, чуть приглушая свет ламп лёгким движением руки в воздухе. Теплое освещение приятным пушистым пледом укутывает двоих, будто располагая к душевной беседе, и Рылеев, подсаживаясь к креслу, опирается на него спиной, голову откидывая на сиденье. - Я хотел извиниться, - начинает Поля, неловко вжимаясь в угол, будто пытаясь освободить своему собеседнику больше места, хотя нужды в том не было. - За Дафну, за Гиацинта... С Дафной я правда перегнул, мне не стоило, но ты же знаешь, я иногда слишком самовлюбленный и заносчивый. Это, конечно, не позволяет мне превращать любовь в оружие, но тем не менее. - С Дафной перегнул, - усмехается Аполлон и, взгляд на парнишку поднимая, скрещивает на груди руки, чуть поджимая губы. - А с Гиацинтом нет? Нормально все? - Я не знал! - Слишком резко, виновато, будто пытаясь одновременно защититься и сдаться, выпаливает Поля. - Я правда был не в курсе пророчества! Я знал, что ты изнываешь от нехватки любви, что от этого страдает твое творчество, а еще, что есть юноша, которому ты очень понравился, когда гулял с Артемидой в ее роще! Я не знал, что твое пророчество касается именно Гиацинта, а еще что оно ему предвещает смерть! Я просто... Я как лучше хотел... Аполлон тяжело вздыхает, прикрывая глаза и будто снова переживая все те моменты. Руки едва вздрагивают, но кифаред тут же сам себя гладит по костяшкам пальцев и закрытому браслетом запястью, будто пытаясь успокоить, и Поля видит в этом жесте такое безграничное одиночество, что завыть хочется. На руке Аполлона все еще дрожит нить малинового цвета, и Муравьёв понимает, что, если сейчас он эти нити свяжет и даст начало спящим с Олимпа чувствам, он снова влезет в голову лучезарного, а этого никак нельзя допустить, тогда Аполлон и извинений не примет, и помогать не будет. Сложно быть хозяином чужих сердец, когда ты даже своим повелевать не в праве. Однако, Купидон справляется. Поля протягивает руку, будто предлагая поддержку, и Рылеев охотно соглашается, пальцами касаясь чужой ладони. - Я просто хочу знать: ты извиняешься, потому что тебе нужна моя помощь или потому что ты и правда хочешь нормализовать общение? - Интересуется Кондратий, глядя в глаза Ипполиту. О том, что нужна помощь, догадаться нетрудно - впервые с падения Олимпа они собрались здесь все. По одному, по двое раньше виделись: Кондратий, например, дружил с Мишей и часто заходил в его цветочную лавку, оставался там на время, знал в лицо постоянных клиентов - Пашу с Колей. С Полей тоже дружил Миша, и о нем Рылеев слышал краем уха как о брате парня Бестужева. А Трубецкой дружил с Пашей, и о нем тоже Рюмин говорил нередко. Сам же Кондратий пересекался только с Мишей, по случайности - с Пашей и Романовым, но, благо, знакомиться им всем было не нужно. То, что осталось с Олимпа, уже хороший фундамент для дружеских отношений в этом мире. Не у всех, конечно, но у многих. - Я еще с Олимпа хочу извиниться, - тихо признается Поля, и слова его настолько искренне звучат, что сомнений не остается. - Просто времени не было подходящего, а сейчас... А сейчас я понял, на какие муки я тебя обрекал, и мне правда жаль, что ты так страдал из-за Дафны и Гиацинта. Но Гермес... Поля только начинает, и Рылеев тут же одергивает от него ладонь, заставляя замолчать и хмурясь. Очевидно, говорить об одном из присутствующих, Аполлону совсем не хочется, и понять его можно. Эрос замолкает, руки сцепляя в замок и виновато глядя через черные кудри на сидящего рядом. - Я не хочу ничего слышать о нем. Я знаю, что это не твоих рук дело, потому что это была не любовь, - Аполлон выплевывает слишком резко последние слова, в глаза не смотрит, и губы его поджимаются сразу после фразы. Вокруг золотых кудрей огнём вспыхивают тысячи ярких розовых и малиновых бликов, парящих кругами, и Поля грустно улыбается, обращая внимание на висящую на запястье блондина нить. Ему кажется, что последнее, что можно делать - врать Купидону о любви, и смысла этого действия он и правда не понимает, однако Рылеев зачем-то продолжает обманывать и себя, и окружающих. - Ладно, - тут же смягчается Кондратий, поднимаясь на ноги и Польке приглашающе кивая в сторону кухни. - Забыли, пойдем к остальным. Расскажете, зачем собрали нас в такую рань. Рылеев вальяжной походкой проникает в кухню и, ловко обходя стоящего в центре комнаты Трубецкого, присаживается на край стола, забирая из рук Рюмина кружку и отпивая немного кофе. Становится светлее. Загораются лампы, даже старый светильник, не подключенный к розетке, и Паша даже немного щурится, привыкая к свету. - Так зачем позвали? - лениво спрашивает поэт, кудри на палец накручивая и золотые волосы рассматривая сосредоточенно. - Что случилось? - Мы, кажется, собирались поговорить, - мягко напоминает Сергей, глядя на Рылеева виновато, стыдливо губу прикусывая.  Аполлон поднимает голову и требовательно, холодно прожигает своими карими глазами стоящего перед ним молодого человека, отчего тот скрещивает руки, будто пытаясь защититься от этого. В темно-шоколадной радужке он видит пожар, и его пальцы мелко вздрагивают. Он помнит, как горел Олимп. Полыхало всё - дома богов, виноградники Диониса, священные рощи, цветочные поля, луга, леса Пана. Полыхал дом Аполлона, сгорал дотла, и самое страшное, что покровитель искусств оставался в горящем здании и смотрел на улетающих с плачевным криком лебедей. Его пегаса тогда забрал Дионис, и оба товарища были уверены, что Гермес придет за Аполлоном. Он просто не мог не прийти. Он обещал быть рядом, когда будет нужен, он на крови клялся, что не бросит своего возлюбленного. Аполлон молча стоял на ступенях. Перила горели.  С грохотом падает крыша дома, и кифаред, прижимая к груди сумку с любимым музыкальным инструментом, вздрагивает. Осознание ядом разливается внутри, поражает клетки мозга и разрушает изнутри стенки сердца. Гермес не придет. Он не собирался прилетать. В карих глазах собираются слёзы, и златокудрый, гордо вскидывая голову, смахивает их двумя пальцами. Если он и умрет, то с песней, если его последний вздох будет с криком, то только с фальцетом. Если последний жест, только танцевальное па. Если на губах застынет печатью последнее слово, пусть это будет звонкий ямб. Стихотворные строки никак не идут на ум - страх смерти сковывает, руки дрожат, и лучезарный, замечая, как проносится мимо тень с алым букетом в руках, провожает ее взглядом. Он точно знает, кто это. Морфей снова спешит погрузить кого-то в забвение раньше, чем бог скончается и умрет. В небе мелькает золотой жезл, и Аполлон, в свете молний видя этот свет, неверяще улыбается. Он не успевает произнести и слова, как рядом с ним в метре от земли зависает Гермес - весь перепачканный в саже, в темных кудрявых волосах пепел, обгоревшие листья, сгоревшие перья. - Почему ты не сбежал?! - Срывается покровитель путников, хватая Аполлона за запястье, и, сжимая его крепко, взлетает вверх. - Где твоя чертова лошадь?! - Отдал Дионису! - Поясняет лучезарный и, сжимая запястье парня пальцами, преданно смотрит снизу вверх, ощущая, как ветер развевает на лету тонкую ткань хитона. - А если бы я не успел?! А если б тебя завалило, дурак! - срывается Гермес и вглядывается в карие глаза парня, крепко сжимая его руку. Аполлон улыбается, его глаза смеются, и быстроногий вздыхает. Ему бы сейчас притянуть к себе златокудрого, уложить его голову на грудь, подхватить на руки и поцеловать в лоб, пообещать, что они укроются, справятся. Не важно где, неизвестно, как, но они справятся, скроются, выживут. Хочется верить в то, что эти глаза всегда будут полны счастья, на губах всегда будет улыбка, что эти золотые кудри когда-нибудь снова пощекочут лицо утром. По воздуху разносится крик. Надрывный, громкий, полный боли. Тень Морфея застывает над водой. Волны успокаиваются. Водная гладь недвижима, и все, что остается от канувшего в небытие Посейдона - брошенный Морфеем на воду букет алых маков. Гермес резко оборачивает голову в сторону крика. Физически становится легче. Он не сразу понимает, что рука Аполлона выскользнула, а сам кифаред уже скрылся в облаках чада и дыма и, скорее всего разбился о скалы. О том, что сразу после падения бога солнца Гермес сбросил сандалии и сам разбился о водную гладь, Аполлон уже не узнал. Трубецкой смотрит в карие глаза и снова видит укор в них, хотя этого нет. Ему хочется подбежать к этому парню, прижать его к себе и выдохнуть в золотые кудри, что он счастлив видеть его живым, хочется пасть на колени, приложиться губами к нежным ладоням и шептать, как важно, как хочется, чтоб Аполлон был счастлив. Сам Рылеев смотрит мимо Трубецкого, будто боясь заглянуть в глаза, хмыкает тихо и со стола спрыгивает. - Нет никаких нас, дорогой, - усмехается блондин, медленно пересаживаясь на стул и легко пожимая плечом. - Уже две тысячи лет нет никаких "нас". У Ипполита звенит в ушах. Кажется, словно рядом бьется стекло, столовый хрусталь. Звук ударов стекла о кафель разлетается в голове Ипполита, и парнишка, глядя на Трубецкого, едва сдерживает в груди болезненный писк. Ему кажется, словно по нежной коже скользит холодное лезвие, словно к распаленным жаром щекам прижимают холодные льдины. Чувствуется боль, и Ипполит понимает, что она больше психосоматическая, перенятая от Трубецкого. Сам Гермес молчит, безразлично хмыкает и присаживается за стол, словно ничего не произошло. Поля уверен, что он слышал хруст берцев по снегу, всхлип того, чьи обнаженные ноги ступают по осколкам разбитых стекол. Парнишка не замечает, как рядом оказывается Миша, как он хватает его под руки, удерживая на ногах, как Паша всплеском рук окатывает лицо холодной водой. В ушах звенит волчьим воем "нет никаких нас", а перед глазами маячат два обрывка единой малиновой нити.