Тайна Купидонова Лука

У Поли в ушах звенит, и все слова, произнесенные Мишей, Колей, Пашей просто смешиваются со звуком битого стекла. Ипполит словно со стороны наблюдает, как Паша окатывает его ледяной водой, как обмякшее тело медленно скатывается по стене вниз, пальцами стараясь зацепиться за стены, найти опору. Деперсонализация не очень хорошо чувствуется - она уже не моральная, а физическая. Словно что-то пытается из тела вырваться, но не получается. Ощущение реальности всего происходящего возвращается не сразу - тогда, когда на губах чувствуется что-то теплое, нежное, сладковатое. Ипполит слизывает кончиком язычка с губ каплю и, хлопая глазами, замечает, что перед ним сидит Коля, а Паша сзади придерживает поперек груди. В глаза бросается алый канат, связывающий их запястья, и Ипполит проводит пальцами по воздуху, будто стараясь поймать его, но тут же одергивая ладонь, едва притронувшись к нитям. На губах застывает нежная улыбка, а шум в ушах исчезает. - Давай, еще глоточек, - тихо просит Коля, аккуратно вливая из стакана в рот Купидону белую жидкость. - Еще немножко. Поля покорно глотает сладкое молоко, улыбаясь блаженно, и чувствуется, словно его не Пашка удерживает, а укрывает пушистое нежное одеяло, будто это не плечо Пестеля под затылком, а перьевая большая подушка. Ипполит умиротворенно прикрывает глаза, инстинктивно ближе приникая к другу, и словно через вату слышит, как Коля шепотом просит повелителя вод немного подержать Купидона, а потом возвращаться в комнату ко всем остальным. Паша кивает, соглашается и говорит, что это, наверное, из-за Тристана и Изольды местного розлива, отчего Коля смеется. Поля слышит слова обрывками, не фокусируется на них, будто пребывая в информационном вакууме. - Пойдем? - тихо спрашивает Пестель прямо над ухом у друга, и Ипполит слабо кивает, не открывая глаз. Веки приходится распахнуть, но тут же до ужаса страшно становится - Поля не видит. Ничего вокруг себя. Только масштабные пятна, только какие-то яркие блики, эфемерно летающие в странном пространстве, не имеющем стен. Муравьёв панически вздрагивает и сильнее вжимается в Пашу, испуганно глазами хлопая, будто надеясь, что так получится лицо друга увидеть. Не получается. - Паш, - испуганно шепчет Ипполит, наощупь хватая брюнета за руку и крепко его запястье стискивая. - Паша, я не вижу, я даже тебя не вижу. Я ничего не вижу. - Блять, Коля, - бранится Паша, голову поворачивая в сторону гостиной и крепко к себе прижимая парнишку. - Эй! Златокудрый! В гостиной что-то падает, скрипит стул по половицам, и Кондратий, не успел Паша снова ругнуться, уже появляется на пороге кухни, присаживаясь рядом с Полей и руку к его лицу протягивая, нежно касаясь детской щеки пальцами. Ладонь Рылеева Купидон перехватывает на ощупь, и руки его дрожат крупно, а перед глазами маячит только белые блики света, и ладонь приятным теплом солнца обдает. - Я не вижу, - тихо шепчет Поля, вперед поддаваясь и панически вскрикивая, все больше боясь того, что все, что его окружает, теперь можно только чувствовать руками и воспринимать обонянием или слухом. - Тише, - успокаивает Аполлон, и губ Купидона касается чужая ладонь в призыве к молчанию. - Паш, что вы ему дали? - Маковое молоко, оно успокаивает. Коля сам делал, оно качественное, - слегка потерянно говорит Пестель, успокаивающе поглаживая черные кудри Муравьёва и удерживая его от резких движений. - Это серьезно?.. Подбородка Купидона нежно касаются чужие пальцы, поднимая лицо выше, и перед глазами мелькает яркая вспышка, перемещается она то вправо, то влево, и  Ипполит, словно огромный ленивый кот, следит за мелькающим огоньком, поворачивая голову в стороны. - Пил что-то алкогольное сегодня? - уточняет Рылеев, а Муравьёв слегка кивает, сглатывая шумно и стараясь снова взглядом найти испарившийся огонек, пока его пальцы, перестающие дрожать, обхватывают чужое запястье. - Да, - виновато соглашается Полька, слабо кивая и медленно перебираясь руками с запястья на ладонь Рылеева, и его пальцы крепко сжимают в ответ. - Хрень какую-то и вино с Мишей... А что? - Нельзя мешать алкоголь с маком, он принимает действие наркотика, хотя должен был погрузить тебя в короткий пятиминутный сон. В идеале, ты бы проснулся через некоторое время спокойным. Это как комп перезагрузить, - ласково поясняет Рылеев, успокаивающе стискивая чужую руку собственными. - Но из-за алкоголя тебе дало в голову, зрачки расширились, вот ты и видишь все в ярких пятнах. Минут через сорок придет в норму. Можешь полежать пока, поспать, эффект спадать будет медленно. Хорошо бы, чтоб тебя домой отвели. - Можно у нас остаться, - предлагает Коля, стоящий на пороге и виновато хрустящий пальцами, словно пытаясь так искупить свою вину. - Я провожу, если что, - соглашается Миша, проходя назад в кухню и усаживаясь на один из гарнитурных шкафчиков. - Давайте тогда я быстро поясню, зачем всех собрали, и мы с Полей поедем. - Да, давай, - соглашается Ипполит, нежно улыбаясь эфемерному светлому пятнистому пятну на пятне побольше и потемнее. Мишка улыбается ему в ответ, дружески подмигивает, но Купидон этого не видит. - Да, было бы неплохо узнать, какого черта я здесь делаю, - огрызается Гермес, откусывая от лежавшего на столе яблока и глядя на Мишу с явным недовольством. - Мне тоже интересно, какого черта ты здесь делаешь, - огрызается Аполлон и, голову поднимая от хруста, губы обиженно поджимает. - Это моё яблоко было! - Вы еще Троянскую войну из-за него повторите, - осаждает обоих Пестель, укладывая голову Поли себе на плечо и прижимая к себе парнишку, словно ребенка, выросшего сына. Губы Романова трогает нежная улыбка. Он медленно опускается рядом и плечом прижимается к плечу Пашки, оставляя нежный, невесомый поцелуй на его скуле. Поля расплывается в счастливой улыбке, чувствуя, как за его спиной становится тепло, словно кто-то обогреватель включил. Аполлон медленно пересаживается за стол на противоположную сторону от обманщика с яблоком, а Миша, взглядом проходясь по каждому из присутствующих, чуть прокашливается, стараясь избавиться от неловкости. - Верните любовь Купидону, - просит Мишель, сразу переходя к сути дела, даже не пытаясь начать издалека и подвести к этому плавно. - Ведь все здесь знают, что такое любить, быть счастливым. Вы ведь ничего не потеряете от того, что он тоже любить будет! Жизнь без этого вообще смысл имеет? Коля замирает на секунду. Он медленно поворачивает голову и всматривается в профиль Паши. Загорелое лицо, темные прямые волосы, чуть ехидная улыбка на губах и неизменный запах моря и соли в изгибе шеи. Романов медленно закрывает глаза, пытаясь представить, что с ним было бы, если б не было Паши. В памяти всплывает момент прошлой жизни. Посейдон израненный, покалеченный, с разорванным плавником на спине, так отчаянно кидается вперед со своим трезубцем, пока волны, действующие против своего повелителя, не отбрасывают верховного бога назад, с силой впечатывая его затылок в подводный трон. Вода окрашивается кровью, а двери тронного зала распахиваются, словно от порыва ветра. Меж косяками рыб черной бестелесной тенью мелькает Морфей, опускается возле израненного хозяина вод, опуская ладонь на его голову. В уголках глаз того, кто обычно сплетает людские сны, блестят то ли капли морской воды, то ли слезы. - Не смей! - Гремит Посейдон, и от его крика пошатывается колонна. - Я не оставлю свой народ! - Твой народ уснул, - тихим шелестом, ласковым шепотом, убаюкивающей нежностью выдыхает Морфей, вкладывая в ладонь Посейдона алый цветок мака. - Позволь усыпить тебя. Ты проснешься, как только твое тело восстановится, ты продолжишь свою войну. Я клянусь тебе. Посейдон разлепляет глаза и всматривается в мягкие черты повелителя снов. На дрожащих губах тени мелькает улыбка. Его пальцы неощутимо проходят по покрытым чешуей запястьям, и Посейдон, взмахивая свободной рукой, создает из воды громадного коня, заржавшего и шумно выдохнувшего пеной. - Возьми и уходи, - болезненно мычит бог, пока морская соль разъедает рану, разрубившую другое плечо. - Дворец обрушится. Уходи, Морфей, пока не погиб сам. Нечего тебе тут делать. - Ошибаешься, - выдыхает теплым летним бризом тень и, наклоняясь к Посейдону, касается бестелесными пальцами его пробитого черепа, губами припадая к нежному лбу и оставляя трепетный поцелуй. - Я разбужу тебя. Увидимся в лучшем мире. Глаза повелителя волн закрываются. Паша, жмурясь сонно, перебирает черные кудри друга, голову опуская на плечо Коли, и Романов, мелко вздрагивая, губами касается чужого лба, и Пестель, убирая руку от Ипполита, накрывает ладонь Коли, сжимая ее нежно и носом потираясь о чуть колючую щеку мужчины. Брюнет фырчит, морщится, словно огромный еж, и Ник улыбается, сплетая пальцы в замок. Любовь - то, за что он будет бороться. Это то, что даст ему сил жить. Это то, что должно быть у каждого, лишить этого никак нельзя. Если он сможет помочь, даже не будет выбирать между да и нет. - Что нужно для этого? - тихо спрашивает Романов, нежно касаясь губами виска Паши. - Я в деле. - Мы в деле, - мягко поправляет Пестель, сжимая его ладонь и прижимаясь плотнее к нему, одной рукой все еще удерживая Ипполита. - Отдайте нам лук Купидона. Аполлон выстрелит, а потом быстро сам раны залечит, и все! - коротко рассказывает Мишель, и Верховные переглядываются, чуть поднимая брови почти синхронно. - Я стрелять не буду, - сразу останавливает ход мыслей Рылеев, цепляясь пальцами за тонкий золотой браслет в виде обвившейся вокруг запястья стрелы. - Любая стрела, которой я касаюсь, становится чумной. Я его, скорее, убью, чем стрелой вылечу. Стреляйте сами. - Более того, как ты хочешь, чтоб мы отдали тебе лук? Мы даже не знаем, где он, - пожимает плечами Коля, поглаживая Пашу по плечу. - В Эрмитаже, его я охраняю, - лениво тянет Посейдон, взгляд переводя то на Полю, то на сидящего на тумбочке Мишу. - Но только я весь Эрмитаж стерегу, а не один ваш лук. Где он и как выглядит, понятия не имею. - Его же, кажется, Аполлон прятал, - вставляет свои пять копеек Гермес, снова кусая яблоко и глядя на златокудрого с коварной улыбкой, на что тот смущенно отводит взгляд, поджимая губы. - Нет, вы серьезно сейчас?! Вы реально собрались обокрасть Эрмитаж? - Интересуется Паша, быстро оживляясь и голову отрывая от плеча Коли, удивленно изгибая бровь. - Реально? Кража из здания, находящегося в списке охраняемых объектов ЮНЕСКО? Я ничего не пропустил? Это реально вообще? - Реально, если ты бог воровства, - подмигивает Трубецкой и, надкусанное яблоко поворачивая целой стороной, смотрит на Мишеля, улыбаясь коварно. - Я приму участие только в том случае, если одну из стрел вы дадите мне, а потом Купидон исполнит мое желание. - Любое желание, - соглашается Поля, голову на звук голоса Серёжи поворачивая и приникая ближе к плечу Паши. Аполлон осматривает присутствующих, чувствуя их пристальные взгляды на себе. Он единственный, кто пока не дал ответа на  просьбу Миши. Отказываться и правда не хочется - на Полю зла он не держит, так зачем противиться? Да и сердце почему-то упорно твердит, что это правильно, что согласиться сейчас нужно, это как карточный долг - дело чести. Златокудрый медленно встает с места и, зевая в кулак, потягивается, медленно открывая окно в кухне и впуская в комнату прохладный зимний воздух. - Чтоб Эрмитаж обокрасть, сначала надо посмотреть, там ли лук. Предлагаю завтра сходить, насладиться прекрасным, изучить все, а потом уже думать, как выкрасть артефакт, - улыбается Кондратий и потягивается по-кошачьи, на стол облокачиваясь и в спине изгибаясь. - Тогда завтра в десять жду тебя у Эрмитажа, - подводит итог разговора Трубецкой и, замечая, как меняется лицо блондина, глаза закатывает коротко, тут же поясняя очевидные вещи. - Ты же не собирался завтра планировать ограбление без бога воровства, да? Ты походишь, посмотришь свои картины, статуи там, не знаю, что тебе еще надо, а я изучу системы видеонаблюдения, про лук твой поспрашиваю. Аполлон чуть фыркает и, замечая, что разумное зерно все же в этом есть, удрученно кивает. Из рук Сергея он забирает стилус и, притягивая лежащую на столе бумажную салфетку, ловко ручкой на ней выводит номер и подписывается снизу. Салфетку и ручку он возвращает Гермесу, а после, обнимая Мишеля, прощается с Пашей и Колей коротким кивком головы. Когда Трубецкой заканчивает осознание того, что новым именем Аполлона является странное сочетание "Кондратий Федорович", самого лучезарного уже и след простыл. На столе остался только небольшой солнечный зайчик. - Мы тоже пойдем, - Мишель спрыгивает с тумбы и, помогая подняться Польке, осторожно его удерживает, в глаза его всматриваясь. - Нормально все? Может, такси? - Нет, на метро хочу, - отказывается Поля, расфокусированно глядя на лицо Бестужева, словно через мутное стекло. - Пошли, я доберусь сам. Мишель доводит Ипполита до коридора и, пока парнишка сам на ощупь обувается, блондин прощается с Колей и Пашей, пожимая им руки и коротко обнимая каждого. Винодел присаживается на колено и, застегивая обувь другу, быстро надевает кеды, шнуруя их и натягивая куртку на друга, а после накидывая собственную верхнюю одежду. Мишель даже не настаивает на шапке - кажется, что сейчас холодный ветер поможет Муравьёву быстрее прийти в себя, и они медленно покидают квартиру, попутно прощаясь снова, а после короткого путешествия на лифте уже оказываются на улице. Поля медленно выходит на улицу, голова слабо кружится, а на локтях ощущаются ладони Мишки, уверенно направляющего Ипполита. Боль в теле постепенно утихает. Не так остро чувствуются покалывания в каждом атоме, голову уже не сдавливают железные тиски, но руки дрожат, как в лихорадке, зубы стучат, и самого парнишку, явно изнуренного таким испытанием, колотит. Чувствовать невзаимность людей легче - это просто холод, словно нырнуть в крещенскую прорубь и тут же вылезти, но с богами сложнее. Да и слишком давно Апостол такого не ощущал, давно не видел в одном месте тех, кто так отчаянно пытался бы сопротивляться самим себе. Может, на Олимпе такое и случалось, но сейчас сосуд Купидона явно не выдерживал и чуть ли не трещал по швам. Глаза парнишки мутно смотрели по сторонам, различая только эфемерные силуэты, словно собранные из света разных оттенков, на фоне общего городского шума выделялся только Мишкин голос. И им бы уехать на такси, да только какой-то козёл вписался в другую машину прямо на въезде в Пашкин двор, и ближайшие несколько метров теперь нельзя использовать, как парковку, а значит, таксист не подъедет, да и Поля сам настоял на метро - итак уже двести рублей за поездку сюда выложил, он что, миллионер что ли! Людей в толпе не так много, в основном те, кто едут со смены или на нее. На часах, наверное, около шести утра, и вход в метро не так забит. Поля сжимает одной рукой свою шапку, а другой цепляется за Мишкин подставленный локоть, еле перебирая ногами. Хочется сейчас повиснуть на ком-нибудь, как коала в документалках, зацепиться лапками и висеть, не двигаться больше, а еще чтоб наконец все не болело, только когда это еще будет. На сердце становится теплее, и Поля, замечает в толпе что-то отдаленно знакомое. Он не знает, что именно, но чувствуется это так, словно он коснулся своей любимой детской игрушки. Руки приятно нагреваются, ладони чувствуют нежное прикосновение, будто закупоренное в баночку и выпущенное сейчас легким эфиром. - Стас, - бессознательно шепчет Поля, крутит головой в разные стороны, как слепой котенок, и, носом упираясь в плечо Миши, моргает несколько раз, будто пытаясь пелену эту сбросить и взгляд сфокусировать. - Стас... - Да, я помню, его зовут Стас, - соглашается Бестужев-Рюмин, прижимая к себе плотнее Ипполита и впихиваясь с ним в двери. - Сейчас, еще двадцать минут, и действие макового молока пройдет, начнешь нормально видеть хотя бы. - Стас, - тихо выдыхает Ипполит и, оборачиваясь в противоположную сторону, отчаянно пытается всмотреться куда-то вглубь толпы. Темный силуэт удаляется. Сердце мальчишки пропускает удар. - Стас... Стася! - Поль, пожалуйста, - устало просит Мишель, утаскивая за собой силой друга и удерживая его под руки, стараясь направлять его движение и распихивать впереди толпу. - Давай дома про Стаса, ладно? Где-то в толпе звучит тёплое, до боли знакомое "Стася", и, если сначала оно воспринимается, как посторонний звук, обрывок чужого разговора, то меньше, чем через долю секунды, когда приходит понимание, чьим голосом это сказано, Кузьмин резко вытягивает голову, оборачиваясь назад, словно пытаясь из толпы выцепить говорящего. Сейчас, после часа распития спиртных напитков в клубе, Кузьмину, все еще слегка захмелевшему, как никогда нужно притянуть к себе мальчишку, ткнуться ему в кудри носом и обнять за плечи крепко-крепко, так собственнически, чтоб он точно понял, что Стас его любит так сильно, как только может. Он резко оборачивается, уже порываясь кинуться к тому, кто его звал, но замирает на месте, не делая шага. Вот он, его Полечка, в объятьях какого-то парня, держится за него, как за ветку, которая его из болота вытянет, тянется, носом к плечу чужому прижимается, голову поднимает так, словно поцелуй выпрашивает. Разговора больше не слышно - неизвестный в капюшоне только утягивает за собой Полю, скрывается с ним за дверями метро, оставляя Стаса наедине с почти пустой улицей и разбитым сердцем. Кузьмин отходит от спуска к станции только тогда, когда силуэт Поли исчезает, а до тех пор Стас провожает его взглядом, словно пытаясь запомнить эту последнюю встречу. Даже не получается злиться на Муравьёва: по сути, он ничего не нарушил. Они не вместе, да и не секрет, что Поля его не любит. В каждом жесте видно, что он делает это больше автоматически, чем из собственного желания - ерошит Тасе волосы, словно его пальцы на это запрограммированы, целует скулы без нежности, просто пухлыми губами мажет по коже, будто варенье слизывая. Стас видит. И ничего большего он не просит, кроме возможности хоть иногда пересекаться и знать, что с Ипполитом все нормально. Разъедает изнутри неприятное чувство ревности, оно оседает, как ржавчина на металл, и Стасу от этого мерзко. Легкие словно забивает пылью, и ее хочется вычихнуть, выплюнуть, избавиться да только не выходит - изнутри липким клеем она обволакивает тело, дёгтем в бочке меда липнет к сердцу, словно изнутри его склеивая. В голове вереницей проносятся моменты, проведенные с Ипполитом: вот Стас спускает его с лошади, придерживая под руки, и сам брюнет фырчит, руку одергивает, спрыгивает ловко и, тоскливо улыбаясь, пожимает ладонь парню. Вот Полька, такой счастливый, просит привезти продукты, говорит, что братья ключи свистнули, он теперь открыть дверь может, а закрыть - никак, и, когда Стас прилетает по первому зову, Муравьёв его встречает с коробкой шариков в руках. Они долго сидят в тусклом свете гирлянд, Поля показывает Стасу все-все елочные шарики и рассказывает, как какой появился - вот этот Матвей привез из Парижа, а вон тот Серёжа в пять лет нашел. Они, правда, тогда в супермаркете потерялись, и родители кричали очень, но шарик красивый. А та игрушка, похожая на лук для стрельбы с тетивой натянутой и стрелой, внутрь вложенной, это Полькина. Он ничего о ней не говорит, откладывает с грустью, слезы смаргивает, и Стас, раздвигая горы игрушек, целует парнишку в лоб. Ему кажется, будто этим жестом он сможет забрать все плохие воспоминания, связанные с елочной игрушкой, залечить Полины раны, но Муравьёв только всхлипывает, замахивается игрушкой и с силой ударяет ей об пол. Лук не бьётся. - Можно, я его заберу?.. - тихо спрашивает Стас, и Ипполит, отрываясь от его груди, убежденно кивает, вкладывая новогоднее украшение в ладони парня, губами к ним прижимается со всей той нежностью, на которую он только способен. Это, кажется, был единственный раз, когда в поцелуях Поли было хоть немного любви. Стас погружается в пучину воспоминаний, они, словно болото, затягивают, и Кузьмин сам не замечает, как подходит к краю моста. В голове крутятся воспоминания цветным калейдоскопом, обрывками крыльев бабочки - такие же яркие, красивые, уникальные, но безжизненные и бесполезные. Стас отчаянно пытается перестать думать о том, как Поля тонул в его безграничном свитере, о том, как Муравьёв разрешал плести косички из его коротких кудрей, фыркал наигранно и ворчал "ты мне, может, еще нарисуешь стрелки? Бантики повяжешь?". В голове не было ничего, кроме Поли, кроме его голоса, запаха его нежного одеколона и мысли о том, что, наверное, именно так должна пахнуть любовь. Перед глазами все еще стояла картина, как парнишка льнёт к чужим рукам, прижимается к плечу и, как пломбир под июльским солнцем, растекается в крепкой хватке неизвестного. Кузьмину кажется, что больнее, чем видеть, как твой любимый человек становится счастливым не с тобой, ничего нет. Возможно, если б он месяц назад это узнал, реагировал бы спокойнее, но сейчас в нём уже от Ипполита больше, чем от него самого, и вся жизнь кажется дурацкой запутанной паутиной, марионеточными нитями, где, за какую ни дернешь, все ведет к кукловоду, к его черным кудрям и одиноким смеющимся глазам. На мосту никого. Станция метро осталась далеко позади, но Кузьмину кажется, что, стоит ему обернуться, и он снова упрется лицом в этот "Гостиный Двор", а Полю так и будет уводить неизвестный в пучину стекающихся в метро людей. Это словно день сурка - каждый раз, куда бы он ни шел, все дороги вернут его туда, где Поля больше не с ним, туда, где он тает в чужих объятьях. На улице никого. Только огромные статуи лошадей на входе в мост да две фигуры у поребрика со стороны улицы. Кузьмин упирается руками в перила моста, но, бросая взгляд на громадного, вставшего на дыбы коня, резко чувствует в нем собеседника, словно родную душу - такую же одинокую, потерянную, удерживаемую на коротком поводке. Из этой хватки не вырваться, акт протеста бессмысленный. Хочется заглянуть в воды Невы, увидеть там свое отражение, но бурная река закрыта ледяными оковами. - Деточка! Все мы немножко лошади! Каждый из нас по-своему лошадь¹! - Надрывно декламирует Стас, руками взмахивая, будто стараясь с себя хомут скинуть, от поводьев избавиться, и ему кажется, словно памятник рядом подмигивает. - Жить, говоришь, стоило! Работать! Стоило! А если не стоило! В его голосе слышатся нотки истерики. Стас дрожит, и ему кажется, что вся вселенная схлопывается до него, этого моста, Невы, большой лошади и момента, где от него, удерживая под руки, уводят Ипполита. Голову кружит, уши закладывает, кажется, что череп вот-вот разорвется, и Стас, разворачиваясь спиной к статуям, напрявляется в противоположную сторону моста. На полпути он разворачивается, гордо голову вскинув и взглянув на одно из животных. Копыта выглядят невероятно реальными, огромными, такими, словно вот сейчас конь вырвется и галопом поскачет по мосту, прямо по Стасу, ломая ударом ребра. В мощном животном видится виновник всех бед, ведь Поля владеет верховой ездой, это же Стас его туда отправил. Хочется запрыгнуть повыше, посмотреть в глаза своенравному зверю, крикнуть ему, чтоб Полю берёг, никогда не сбрасывал, чтоб покорный был, как сивка-бурка в детских сказках. Чтоб Полю он защитил так, как уже никогда не сможет Стас. Кузьмин ловко забирается на перила моста, ботинки чуть скользят, а лошадь кажется просто большой фигурой на шахматной доске, а не агрессивным чудовищем, не вершителем судеб, не ангелом-хранителем Муравьёва, которым ее назначил только что парень. Стихи Анастасий не любит, да и никогда их не учил, сборник последний раз в руки брал в школе, но сейчас, когда сердце его разрывается, падает осколками куда-то в реку, и сердца даже не остается. - Не знали Вы, что в сонмище людском², - тихо выдыхает Кузьмин и, вскидывая голову, всматривается в огромную голову коня. - Я был как лошадь, загнанная в мыле! Пришпоренная смелым ездоком!² И по телу мурашки идут от того, насколько точно это сравнение. Он будто летит куда-то, подгоняемый шпорами, гонится, стараясь поймать ветер, но понимает, что не сможет. - Любимая... Меня вы... Не любили², - тихо шепчет Кузьмин, за голову хватаясь и царапая кожу затылка ногтями, будто стараясь в вены загнать то,  чем он, кажется, давно уже смирился. Все становится понятно и просто: Поля его не любит. Не любил никогда. И, кажется, это давно известно, только дело совсем не в этом. Все сводится к тому, что Ипполит для Стаса больше, чем ездок для лошади, больше, чем тот, кто просто задает направление. Он тот, кто является смыслом самого движения, причиной каждого вдоха. Только вот это ему не нужно. - Может, и вдох мне делать не нужно? - тихо шепчет Стас, будто спрашивая совета у огромного зверя на мосту. Копыто, как и всегда, направлено на Неву, и Кузьмин опускает голову, глядя на реку под мостом. От лёгкого ветра волны барашками бегут по реке. Корки льда нет, и Стас нервно вздрагивает, считывая в этом ответ на свой вопрос. Все становится ясно, как дважды два - без смысла нет нужды в существовании. А если смыслом был Поля, так зачем и себя, и его мучить, себя растрачивать в скандалах²? Анастасий отталкивается ногами от борта и прыгает вниз. Ощущение полёта кажется комфортным и чем-то родным, приятным, словно он когда-то его уже чувствовал, словно сейчас его подхватят сзади чужие крепкие руки, прижмут к груди. В воздухе на секунду чувствуется запах пепла. Он не успевает даже удивиться, ни о чем подумать. В голове только крутится тот момент, когда Поля, запутавшийся в гирлянде, умолял беречь и хранить игрушку лука, прижимался к ладоням губами и сжимал их до боли в костяшках. Стасу думается, что не стоило прыгать - теперь некому холить и лелеять тот единственный Полькин подарок. Пути назад нет. Вода слишком близко. Стас распахивает губы, хочется крикнуть, но звук не идет. С громким шлепком, ударом он падает на водную гладь, поднимая вверх толщу воды. Нева ледяная, настолько холодная, что тело сводит судорогой - двинуться не получается. Хочется. Жить хочется. Вырваться нужно, хотя бы ради того, чтоб Польке сказать, что он любит его. Только тело не слушается, не двигается, легкие водой наполняются. Стас пытается захватить ртом воздух, но только лишний раз заглатывает воду. Страх сковывает изнутри, тело дрожит крупно, резко. Ко дну медленно тянет, в ушах звенит странное женское звонкое пение. Руки и ноги словно веревками опутывают.  Тело Кузьмина больше не дрожит от судороги. Конечности становятся ватными. Глаза закрываются. Над водой больше не появляются пузыри выпускаемого кислорода. Над мостом неподвижно стоят лошади.