Тайна Купидонова Лука

Улица освещается слабо - только фонари, мигалки машины ДПС на въезде во двор, желтые квадратики лего вместо редких окон, где в шесть утра почему-то горит свет. Изящные пальцы скользят по колесику зажигалки, выпуская тонкий язычок пламени и обласкивая им кончик зажатой меж губ сигареты. Молодой человек шумно вдыхает, дым втягивая в легкие, упиваясь им и прикрывая блаженно глаза. Под ботинками хрустит снег от каждого шага, и, слыша этот звук, брюнет улыбается, выпуская облако дыма в воздух и устало глядя на дущего рядом парня. Тот медленно перехватывает у спутника из пальцев сигарету, губами прикладываясь к еще влажному от слюны фильтру и слабо затягиваясь. - Поговорить хотел, Коль, - начинает Паша, возвращая сигарету себе и на Романова глядя мельком, пряча свободную руку в карман пальто. - Я работу сменить хочу. - Кем работать собираешься? - Улыбается легко Романов, обнаженную ладонь парня перехватывая и губами прислоняясь к его отведенному в сторону мизинцу. - Я приму любое твое решение. Ты заявление подал уже? - Вчера дистанционно отправил перед самым вылетом, - кивает Паша, поворачиваясь и с нежностью вглядываясь в профиль возлюбленного, медленно отводя свою ладонь от него, чтоб не обжечь тлеющей сигаретой. - Не против? - Не слетаем один раз на Кипр, не смертельно. В Сочи съездим, - успокаивает Романов, отстраняясь медленно и оплетая локоть Пашиной убранной в карман руки собственной. - Кем устроишься? - В сантехники пойду, - мечтательно тянет Паша, выдыхая только что захваченный ртом дым и прикрывая глаза счастливо. - С водой буду работать! - Паш... - Тихо позвал Коля, остановившись и за руку дернув на себя Пестеля, сжимая пальцами его ладонь в кармане. - Паш, я правильно все понимаю? Ты сначала закончил школу с красным аттестатом, пять лет потратил на профессиональные танцы, потом выпустился с юридического факультета, тоже с красным дипломом, а все чтоб пойти на сантехника? Ты точно уверен? - Да достали эти бумажки, - резко отмахивается Паша, докуренную сигарету выбрасывая в урну по пути и крепче сжимая ладонь Романова в собственном кармане. - Я этот уголовный кодекс вижу чаще, чем тебя! Весь вечер с прецедентами, постоянно работаю, о чужих судьбах думаю, сам решаю, кому сесть, кому выйти! А я не хочу так. Зато с новой работой все проще: никакой домашней возни, да и напрягаться не надо - вода же! Коля тихо усмехается, кивая спокойно и пожимая плечом, пальцами нежно поглаживая ладонь Пашки и подходя с ним к краю моста. Где-то за плечом остановившегося рядом Пестеля виднеются лошади, венчающие начало Аничкова моста, но взгляд Коли упорно сосредоточился на зрачках Паши. Ему бы сейчас возразить, напомнить, что у Пашки большое будущее в юриспруденции, но глаза брюнета так светятся при мысли о более спокойной работе, что язык не поворачивается возмутиться - хочется просто прижать к себе Пестеля, и он не возмущается ни секунды собственным желаниям. Романов освобождает руку и, притягивая к себе Пашку, опускает его голову на свое плечо, целуя трепетно в висок и пальцами в волосы черные зарываясь, чуть перебирая их и успокаивающе поглаживая кожу головы. - Ты чувствуешь, что это правильно? - Тихо шепчет Коля, сразу после опуская подбородок на голову партнера, пряча его в своих объятьях и краем глаза замечая, как по льду на Неве скачет темная птица. - Да, - тихо соглашается Пестель, крепко, до боли в ребрах, прижимая к себе Романова, будто боясь выпустить его и стараясь вдавить в себя настолько крепко, чтоб загнать под кожу, спрятать в сердце и беречь, как самое ценное, что есть в мире. - Тогда делай, - уверенно выдыхает Коля, к себе крепче прижимая Пестеля и щурясь довольно от крепких объятий, вглядываясь в единственную движущуюся на мосту фигуру и медленно прикрывая глаза, окончательно расслабляясь от внимания Паши. - А как же Кипр? - Виновато интересуется брюнет, поднимая голову и носом упираясь в подбородок Романову. - Ты же так любишь там пускать кораблики на волны... - Я бы кораблики и в Неву пускал. Главное, чтоб ты рядом был, - усмехается Романов, целуя переносицу Паши и нежно почесывая его пальцами по щеке, отстраняясь и в глаза глядя. - Мы справимся. - Хочешь, кораблики и тут спустим? - предлагает Пестель, отстраняясь медленно и вытаскивая из кармана старый чек, протягивая его собеседнику. - Сделаешь? Романов усмехнулся и, кивнув, забрал себе бумажечку, медленно, на автомате, сворачивая ее и наблюдая за движениями Пестеля. Брюнет медленно прикрывает глаза, поднимая ладони, и губы его чуть подрагивают, пока он что-то выдыхает. Ладони Пашки чуть блестят в тусклом лунном свете, и Романову это даже напоминает подобие чешуи, раньше покрывавшей тело Посейдона. Льдины расходятся, распадаются, поднимаясь в воздух мельчайшими каплями и падая назад в реку. Холодный ветер обдает лицо, чуть покалывает его ударами капель о щеки, и Романов улыбается счастливо, глядя, как бурные волны, вздымаемые Пашкиной рукой, бьются о высокий поребрик. Брюнет поднимает ладонь, поворачивая ее вверх тыльной стороной, и вода поднимается вверх огромным драконьим языком, замирая возле ладоней Коли. - Бросай кораблик, - улыбается Пестель, и волна под его рукой извивается змеем, покорным движением длинных пальцев. Романов подается вперед, нежным поцелуем припадая к губам возлюбленного, и свободной рукой сжимает его ладонь, счастливо жмурясь. Целуется Пашка нежно, трепетно, касаясь осторожно, а после играючи захватывает нижнюю губу, чуть прикусывая ее, отчего Коля медленно открывает глаза, возвращась в рельность. За спиной Пестеля вниз с моста летит фигура человека. Ник резко отталкивает за плечи партнера и, роняя кораблик в воду, отстраняется, ударяя по руке, управляющей волнами и разбивая вставший водяной столб. - Паша! - Вскрикивает Коля, испуганно глядя ему за спину и не находя слов, чтобы описать это - с языка срывается только одно имя возлюбленного, а в голове заведенным волчком, как по дорожке пластинки, ездит "Паша, Паша", потому что только он сможет решить эту проблему. - Что? - встревоженно спрашивает Пестель, чуть задирая голову Ника за подбородок и рассматривая его губы. - Укусил больно? - Паша, там человек! - повышает голос Коля, указывая ладонью на круги на воде, оставшиеся от упавшего в Неву тела, и голову отворачивая от прикосновения Пашкиных пальцев. - Вон там! Объяснений не требуется. Пестель, резко оборачиваясь, и сам видит, как с моста вниз стремительно летит человек. Полы черного пальто развеваются, надуваются фрегатным парусом, и раньше, чем бог успевает отреагировать, парень уже разбивается о воду, а вверх вздымается очередная волна, покорно принимающая тело самоубийцы. Действовать нужно быстро. В голове ни единой мысли, пусто, до звона в ушах тихо, только Коля рядом тревожно сжимает Пашкин локоть, дышит часто, напуганно, и смотрит выжидающе, будто надеясь, что сейчас повелитель волн что-то сделает, как-то исправит ситуацию. Пестель легко ведет вверх ладонью и щелкает пальцами, словно разрывая этим громким звуком тишину еще спящего города. Волны вздымаются, изгибаются, покорно его воле, и, играя в фонарном свете белыми барашками кудрявых грив, восстают водяные кони, приветствуя хозяина ржанием. Брюнет отводит руки назад, передергивает плечами, скидывая на землю пальто, и, ловко перескакивая через высокий поребрик, еще в полете седлает своего коня. Коля не успевает и моргнуть, как Паша скрывается из виду. На всю улицу остаются только лошади Клодта, сам Романов, пальто его жениха в руках, а еще в шуме вод звучит эхом тихое ржание, и Коле кажется, что слышит это только он один, что, если бы здесь был не он, а другой человек, никто бы не различил в ударах льдин о гранитные поребрики топот копыт. Дорожка лунного света озаряет первые вылетающие из Невы водяные капли, они застывают в воздухе, блестят прямо над ладонью Романова, и тут же падают назад, сливаясь с бурным потоком реки. Коля слышит, как каплями дождя по стеклу барабанят копыта коней, слышит, как трещат колеса, как над Невой раздается громкое ржание, такое, что, кажется, кони Клодта и сами сорвутся с места, ответным звуком приветствуя водных собратьев. Из воды высоким прыжком вылетает конь, поднимаясь так, что Романов на уровне своей головы видит прозрачное, из капель собранное, массивное копыто, вытягивает ладонь и будто просит разрешения погладить животное. Зверь скидывает с себя Пестеля, держащего на руках другого парня, и Паша, приземляясь на асфальт, опускает юношу на землю, присаживаясь сзади и устраивая его голову на своих коленях. - Можно было и повежливее! - Ругается на лошадь Пестель, отчего животное, обиженно фыркая, взмахивает кудрявой гривой и вновь сливается с водами Невы так, словно его здесь и не было секунду назад. Коля опускает ладонь на запястье вытащенного из реки юноши, ощупывает его, и, поднимая перепуганный взгляд на Пашу, хватает его за скрытое рукавом сухой рубашки запястье. Тонкие пальцы сжимаются крепко, и Пестель, высвобождая собственную руку, обхватывает ей ладонь возлюбленного, успокаивающе поглаживая. - Паш... Паша, у него пульса нет, Паш, - тихо, паникующе шепчет Коля, тут же замолкая и делая сначала глубокий вдох, а после постепенный медленный выдох. - Нам нужен кто-то, кто владеет первой помощью... - Если ты погрузишь его в сон, это остановит все процессы в его организме? - Интересуется Пестель, сжимая ладонь возлюбленного и продолжая его успокаивать нежными касаниями. - Что там про летаргический сон или кому? - Это замедляет процессы, но не ставит их на паузу. Это как анабиоз у черепах, но мы не сможем его долго поддерживать, я могу только навести сон, но я не могу контролировать, как на это отреагирует его организм, - сбивчиво поясняет Романов, глядя на свои пальцы и нервно прикусывая дрожащую нижнюю губу. - Пробуй. Ты не сможешь погрузить в сон того, кто уже мертв, так что, если у тебя получится, мы выиграем время. Нам хватит пяти минут, чтоб Полли сюда долетел, - коротко поясняет Паша, нежно сжимая пальцы Коли в своих руках и тут же медленно отпуская их, кивая на парня, лежащего на его коленях. Пашины пальцы легко скользят по экрану телефона, и, пока над висками Стаса крошечными облаками мелькают чары Коли, окутывая голову пострадавшего, из динамика гаджета уже раздается первый гудок. Ожидание ответа кажется чем-то тяжелым, и, пока с громкой связи не слышно ответа, Романов поднимает голову, коротко кивая Паше, будто давая понять, что пока все идет по плану. - Паш, чего хотел? Только разошлись же, - лениво тянет Аполлон, зевая на последнем слове, и Пестель чуть телефон не роняет от неожиданности ответа. - Где ты сейчас? Тут на Аничковом пацан утопился! Можешь приехать?! - взволнованно выдает Паша, руку Коли подхватывая и стискивая в своей, нежно поглаживая кожу пальцами. - А что, авторская эпитафия не подождет, пока я высплюсь? - Лениво тянет Рылеев, шумно вдыхая и недовольно фырча. - Я в двадцати минутах от вас, на Конюшенной. - Он живой еще! Коля его смог усыпить! Если ты прилетишь сейчас, мы его еще спасем! - убеждает Паша и собирается сказать что-то еще, но его грубо перебивают. - Усыпить?! Вы бараны?! Снимайте свои чары быстро, вы его так в кому вгоните! Его тело не контролирует сейчас температуру, попытайся его согреть. Я через пять минут буду. Проверь пульс, он чувствуется на бедренной артерии, на ярёмной вене и на запястье, чуть ниже большого пальца. Рылеев останавливается, осматриваясь вокруг, и, замечая небольшую статую двух пегасов. Решение кажется максимально логичным. Если сейчас он растворится светом, как делает обычно, разговор с Пашей поддерживать не получится, а сейчас в руках Пестеля чужая жизнь. Златокудрый вытягивает руку и, проводя ей от кончика носа маленького пегаса до края его хвоста, легким светом озаряя тело животного. Статуя оживает, и небольшой пегас бьет копытом, вскакивает на дыбы, мотая гривой, а после медленно спрыгивает на землю, позволяя Рылееву запрыгнуть себе на спину. Аполлон быстро седлает животное, в качестве поводьев перекидывая через его шею ремень собственной туники, поправляя на плечах пиджак и бросая телефон в карман. - На запястье пульса нет! - паникующе выдает Паша, короткими фразами оповещая о состоянии дел, и голос его прерывается периодическими гудками, извещающими о звонке по второй линии у Кондратия. - Коля снял чары! Тело холодеет! Я не знаю, где пульс! В штаны к нему я не полезу, шея под шарфом, через шарф я не чувствую! - Сними шарф! И попытайся его согреть! Он на восемьдесят процентов состоит из воды, ты же повелитель жидкостей, вот, давай, грей его! - командует Кондратий, крепче одной рукой прижимая к уху беспроводной наушник и пришпоривая мини-пони. - Так, как чайник греешь, давай! - А если он не выживет?! Любая жидкость при нагревании незначительно увеличивается, если я сейчас это сделаю, я спровоцирую внутреннее кровотечение! - паникует Пестель, тихо шипя и морщась. - Что за идиотские гудки у тебя?! - Кто-то по второй линии звонит. Подождут. И не паникуй ты так, кровь внутри и должна быть, ничего с ним не будет! - успокаивает Рылеев, ловко наклоняясь корпусом в сторону и вынуждая пегаса обогнуть высокое здание. - Я уже на подлете. Проходит еще пара минут, и все это время Кондратий продолжает выдавать Паше инструкции по быстрому спасению жизни, но по коллективному решению они приходят к выводу, что без самого лекаря лучше ничего не делать - у Посейдона не получается. Он нервничает, боится, не имеет никакого представления, как спасать жизнь, а короткие указания совсем не помогают - сложно что-то делать, когда ты не понимаешь, чего от тебя хотят. Вызов прерывается короткими гудками, а за спинами Коли и Паши раздается звон медных копыт об асфальт. Аполлон, быстро спрыгивая с животного, привязывает его к фонарному столбу и, на ходу бросая в карман брюк беспроводные наушники, передает Романову в руки свой пиджак, подлетая к телу Кузьмина, лежащему на асфальте, и Коля, принимая предмет одежды, отходит на шаг назад, останавливаясь возле фонарного столба и отпуская Пашу к кифареду. Две лежащих на груди ладони легкими ударами, больше похожими на нажатия, движутся под ровный счет, неслышно зависающий на приоткрывающихся губах. Раз. Два. Три. Блондин подается вперед, припадая к губам пострадавшего и резко выдыхая, да так сильно, что у самого аж диафрагму сводит. У фонарного столба, стуча копытом по земле, фырчит крылатый жеребенок, крутит угловатой мордой, носом мягким прижимается к бедру Романова, штанину его обнюхивая и зубами захватывая. - Успокойся, я тоже нервничаю, - тихо произносит Коля, вытаскивая изо рта животного свою одежду и несильно хлопая его подушечкой указательного пальца по носу. - Отдай сюда. В пиджаке, перевешенном через согнутый локоть повелителя снов, яркой вспышкой загорается свет, тут же потухает, загорается снова, совершенно не попадая в ритм счёта златокудрого. Он тихо матерится, снова пытается - массаж сердца на раз-два-три, искусственное дыхание, но не выходит. Выловленный из реки утопленник не дышит. Рылеев поднимает руку и, глядя на наручные часы, поджимает губы. - Время смерти... - тихо начинает Кондратий, вглядываясь в плохо освещенный циферблат и слегка хмуря брови. - Ты же еще можешь что-то сделать, - тихо произносит Паша, накрывая циферблат ладонью и резко дергая его руку на себя, в глаза глядя так пронзительно, что дрожь по телу проходит от этой перманентной уверенности. - Ты же всю Флоренцию от чумы вылечил! Ты отец Асклепия, ты же можешь! - Я отец Асклепия, а не волшебник, - качает головой Рылеев, взгляд отводя и движением головы кудри с плеча перекидывая за спину. - Я сохраняю жизнь, а не дарю ее. Ищи у него телефон, чини, звони семье и оповещай, что он не выжил. Пестель вскакивает на ноги и, за плечи отпихивая Кондратия от тела, за плечи его хватает, резко встряхивая и от себя грубо отталкивая, да так, что златокудрый чуть не падает на землю, едва удерживаясь от падения только из-за того, что его под локоть свободной рукой успевает ухватить Коля. - Я этот грех на душу брать не буду! - Надрывно вскрикивает Паша, все чувство вины за жизнь загубленную вкладывая в эту фразу. - С тобой или без тебя, а он выживет! Надо будет - Зевса из Парижа достанем, чтоб он его молнией ударил, но он выживет! Мы на Землю посланы, чтоб сохранять жизни, а не калечить их, если ты не забыл! И, если тебе, как и всегда, ничего не надо, я и сам разберусь! Паша резко разворачивается к Романову, отпихивая от него Аполлона, и, забирая у Коли из собственного пальто, которое он держит в руках, телефон, длинным нажатием кнопки активирует систему голосового ассистента. - Окей, Siri, мероприятия реанимации при утоплении, - командует повелитель волн, но экран его телефона почему-то гаснет. На кнопке блокировки обнаруживается чужой палец - Кондратий быстро блокирует телефон друга, и, показательно потирая ладони друг о друга, запускает меж ними небольшие заряды желтых искр, молча удаляясь к телу Кузьмина и присаживаясь рядом. Пока Пестель, подняв бровь, за этим наблюдает, целитель молча опускает руку на другое свое запястье, стягивая с него золотую стрелу, ранее закрученную в браслет. Становится страшно. Руки дрожат от одного касания к этому оружию - не притрагивались к ней, кажется, уже не одно столетие, и сейчас думать о том, как ее использовать, сложно. Мысли тяжелыми облаками влажной ваты оседают в черепной коробке, звуком ливня бьют по вискам, липкой древесной смолой зависают внутри нейронных связей, мешая нормально принимать решения. Сейчас эта стрела - единственный способ вернуть к жизни того, кто уже безнадежен, но принимать решение сложно. - Это она? - Тихо уточняет Паша, присаживаясь рядом и опуская руку на плечо товарища, успокаивающе поглаживая двумя пальцами. - Ты ее тогда вынес, да? Про стрелу на Олимпе знал каждый первый - оружие такое было в единственном экземпляре, выкованное Гефестом по личной просьбе Аида и Посейдона в подарок любимому племянничку. Действовала проще некуда: наконечник дает жизнь, оперенье -  забирает, и был этот запас действий практически безграничным, подпитывался энергией Геликона. Раньше. Сейчас Геликон рассыпался кучкой камней и черепов когда-то прекрасных муз, а с ним вместе и Олимп. Жалкие руины больше напоминали картину "Апофеоз войны", и вместе с этим и сама стрела потеряла свою силу. Использовать ее теперь можно лишь однажды - один раз жизнь дать, один раз забрать, и Аполлон берег ее, как зеницу ока. Как собственное сердце после Гермеса. Нерешительность понятна и оправдана. Паша не давит, даже не смотрит ни на него, ни на стрелу, чтоб не создавать никакого воздействия и дискомфорта, наоборот, встает и отходит к Коле. В висящем на локте Романова пиджаке все еще мерцает свечение яркими вспышками. - Чем светишь? - Тихим шепотом спрашивает Пестель, глядя на возлюбленного и чуть наклоняясь, чтоб потрепать по холке привязанного пегаса. - Не знаю, это его пиджак, - пожимает плечами Романов, снова вытягивая из цепких зубов крылатого зверя собственную штанину и уже настойчиво повторяя ему "не надо". - Кондраш! - Зовет Паша, надеясь хоть немного отвлечь товарища, дать ему время разобраться с мыслями и принять решение, но уже спокойно, после перерыва. - У тебя тут светится! - Это звонок, наверное, он у меня со вспышкой, - поясняет Рылеев тихо и потерянно, рассматривая стрелу и проводя пальцами по древку. - Посмотрите, кто там. Паша вытаскивает телефон из кармана чужого пиджака, и, вглядываясь в неопределенный номер, чуть приподнимает бровь. Он, к сожалению, в отличии от телефонной книги Кондратия, цифры эти знает слишком хорошо. Брюнет поворачивает телефон к Коле, удивленно приподнимая бровь и чуть склоняя голову, будто спрашивая, верны ли его догадки, на что сам Романов, чуть почесывая макушку, ошеломленно кивает. - Тут это... - подбирая слова, начинает Пестель, подходя к Аполлону сзади и застывая на месте. Наконечник стрелы мерцает в его ладонях, окутывается коконом золотого свечения, искры крутятся вокруг острия неугомонным шаром, волчком, и это в той же степени пугает, в какой и завораживает. - Тут... Гермес... - Скажи ему, что абонент вне зоны доступа сети, он сдох, - отплевывается Рылеев, шар искр вокруг острия увеличивая и голову на него поднимая. - Расстегни рубашку и выкачай у него воду из легких. - Слушай, он двадцать седьмой раз за пятнадцать минут звонит, может, ответим все же? Он же не успокоится, ты знаешь, - напоминает Пестель и, не дожидаясь согласия самого адресата звонка, принимает входящий вызов, тут же переводя на громкую связь. У Трубецкого вокруг только салон стоящего на обочине автомобиля, тусклый свет передних фар и светящаяся панель управления. В лобовом стекле видны созвездия на не затянутом облаками и тучами таком далеком небе. Большой блин луны сочувствующе глядит на сидящего в машине мужчину. Его голова лежит на сложенных на руле руках, плечи мелко дрожат. Телефон на подставке разрывает тишину окружающей реальности длинными гудками, ясно дающими понять, что ответа не будет. Двадцать седьмой раз не будет. Гудки прерываются, но вместе желанного голоса златокудрого звучит Пашкин. Сергей уверен, что он не ошибся номером - вряд ли можно ошибиться почти тридцать раз подряд, правда? - Серёг, слушай, реально не вовремя, давай ты позвонишь ему завтра и потрындите там, сейчас вообще не до тебя, - сразу осаждает Паша, даже не здороваясь. - Он все равно с тобой говорить не может, он занят. Начало, конечно, убийственное. Половина шестого утра, Паша с Рылеевым, хотя он ушел одним из первых, и они там чем-то таким важным заняты, что сначала пропустили двадцать шесть звонков, а теперь не могут разговаривать. Вопросов много, но задавать их совсем не хочется, как и слышать ответы на них. Но последнее предложение воспринимается оптимистично - Аполлон. Не будет. Говорить. Так это же отлично! Было б хуже, если б он говорил! Ему же скажешь слово, он в ответ десять, еще роман, повесть, поэму и придуманную на ходу эпиграмму! Да и слава богу, что говорить не будет, может вообще по жизни не разговаривать, главное, чтоб дослушал. - Отлично, пусть не говорит! Молчит и слушает! Меня устраивает! - Соглашается Трубецкой, оживляясь мгновенно и приподнимаясь с руля, на котором лежал до этого. - На громкую связь меня переведешь? - Ты уже на громкой связи. Только не спрашивай его ни о чем и вообще не обращайся, он не ответит, - предупреждает Паша, опуская телефон возле Рылеева на землю, и присаживается на колени возле Стаса, выжидающий взгляд на златокудрого бросая. - Начали? - Ты начал, - поправляет Кондратий, сужая шар искр, крутящийся вокруг острия стрелы, и, микрофон выключая на телефоне, жестом свободной руки подзывает Романова. - Сядешь сзади, пострадавшего уложишь себе на грудь, так Паше будет удобнее. Паш, ты... Визуализируй, как канат тянешь, ассоциация тебе не даст ошибиться с действием. Как выкачаешь воду, скажешь. Пестель кивает, и, взглядом сталкиваясь с Ником, притягивает к себе его ладонь, сжимая крепко, успокаивающе поглаживая и тут же выпуская, чтобы не терять времени. От жеста поддержки даже у златокудрого щемит сердце, дрожью в пальцах ощущается осознание того, что ему самому нужна поддержка, нужен тот, кто скажет, что вот так использовать стрелу - не ошибка. Тот, кто успокоит и объяснит, что второго падения мира, в котором они живут, который любят, уже не случится, что второй раз все, что ему дорого, не сгинет, не канет в Лету. - Аполло, - тихо из динамика зовет Гермес, и целитель вздрагивает, плечи чуть отводит назад, будто пытаясь раскрыть крылья, оставшиеся в прошлой жизни. Голос Трубецкого льется спокойно, лишь иногда подрагивает от эмоций, опускаясь на тон ниже, на хриплый шепот. Это не соловьиная трель, не щебетание птиц на рассвете, это волчий вой на луну, лебединая песнь и беспомощные взмахи подстреленными крыльями. От первого слова замирает даже Романов, тут же отводящий взгляд, будто боясь, что по его глазам присутствующие смогут понять, что он единственный знает, чем кончилась эта трагическая история любви. И, если Паша слышал только по рассказам, то сам повелитель снов видел это, слышал надрывные рыдания, неверящий крик, удар тела о недвижные воды. - Нам с тобой сегодня утром придется много взаимодействовать, весь день ходить вместе, - мягко и неторопливо, будто с листа зачитывая написанную прозу, начинает Сергей. - И я не хочу, чтоб ты трактовал мои действия завтра не так, воспринимал их иначе. Мне кажется, будет неправильно врать тебе, что мы просто партнеры по ограблению, правда? Паша медленно распахивает побелевшие губы пострадавшего, и, пальцами в воздухе перехватывая невидимую нить, утягивает ее на себя, стараясь накрутить на запястье, будто это поможет закрепить ее и удержать крепче. С недвижных губ вытекают первые капли воды, и Пестель, отходя на шаг назад, резко дергает одной рукой на себя, словно переключая рычаг. Вода медленно стекает по подбородку, падает на шею, зависая на остром адамовом яблоке. - Я люблю тебя, - выдыхает где-то совсем рядом с динамиком быстроногий, и глагол почти растворяется в шумном выдохе, но сам его смысл не позволяет слову слиться с шумом. - Я, конечно, тот еще обманщик, но в этом врать не собираюсь. Я могу завтра быть тебе просто напарником, спутником, но даже пытаться не буду. Кажется, еще на Олимпе ты взял с меня обещание не лгать, так пожинай плоды. Наверное, хорошо, что ты сейчас не можешь ответить, а то дальше своего имени не слушал бы. Так вот, Полли, ты лучшее, что случалось со мной, с Олимпом, с этой прогнившей землей. Шар искр уменьшается, достигая размеров едва заметной точки, крутящейся на наконечнике стрелы, вьющейся вокруг него волчком. Пока с губ Стаса срываются капли воды, а после наконец жидкость вытекает тонкой струйкой,  по подбородку бежит вниз, Коля, удерживая тело поперек груди, наощупь расстегивает ему верхние пуговицы рубашки. Паша выглядит удивительно спокойно, словно его не напрягает лежащий перед ним труп, словно ему не страшно. От глаза Романова не укрывается, как слабо подрагивают Посейдоновы пальцы, как он тихо матерится сквозь зубы, шипит, если не получается. Его бы взять сейчас за руку, поддержать, сказать, что все получится, он же Верховный! Да только поддержка, кажется, нужна не ему. Рылеев стискивает стрелу меж пальцами, и его костяшки белеют, а в запястьях видна легкая дрожь. Глаза спрятаны под сброшенными на лицо золотыми кудрями, но Пестель уверен, что Рылееву страшно до дрожи, до истерики, до того, что у него уже мелко трясет плечи. Ему хочется поднять голову, повернуться к присутствующим, сказать, что у него не хватит на это сил, он не сможет, но так нельзя. Он не бегущая с корабля крыса. Он не трус, готовый опустить руки и, тем более, взять на себя ответственность за чужую смерть. - Я знаю, наши с тобой отношения были больше похожи на Авгиевы конюшни... Я не был к тебе внимателен на Олимпе, я не верил в твои пророчества. Зато я всегда верил в тебя, - тихо и сокровенно вещает Гермес из динамика лежащего на земле телефона. Аполлон глубоко вдыхает и выдыхает медленно. В него верят. У него получится. Гермес, конечно, последний, чьи слова могут заставить подумать о хорошем, но сейчас он видится единственной надеждой, потому что, кроме него, наверное, в Аполлона никто больше уже не верит. Златокудрый поднимает голову к небу, стараясь успокоить себя пересчитыванием звезд, и, встречаясь с недосягаемым оком луны, смаргивает выступившие на глаза слезы. Сестра в него верила. Она была для него всем миром - бесконечно большим, таким, где можно найти спасение от всех бед. Оставалось только найти ее саму. Кифаред помнил, что в день падения Олимпа Артемида была в рощах, но что сейчас с этими рощами - известно одному богу. Он десятки раз пытался туда попасть, но постоянно его словно ноги уводили от этого места, ему будто нельзя было видеть рощи сестры. Идею он не оставил, но отчетливо понял: одному туда идти - дело гиблое. - Мне, наверное, стоило тогда прислушаться к твоему пророчеству, забрать тебя раньше, но ты говорил, что судьбу не обмануть. И, даже если б я прилетел раньше, это все равно бы произошло от моей руки... Может, и хорошо, что я опоздал. Так ты хотя бы жил то время, пока ждал меня. Дышал... Мыслил... Ты жил, Полли... Пока я не пришел, - корит себя Гермес, и каждому из присутствующих слышно, как он опускается на шепот, каясь в своих грехах, словно прося святого отца об индульгенции, и каждому видно, как под золотыми кудрями пробегают блестящие в фонарном свете влажные дорожки слез то ли от мыслей о погибшей сестре, то ли от страха перед тем, что предстоит сделать, то ли от упоминания событий Олимпа, то ли от таких откровенных признаний быстроногого. -  Ты гадал мне на птицах, говорил, что судьбу не обманешь, что от нее не уйти. Так почему тогда раз за разом ты от меня бежишь? Ты ведь понимаешь, что, если людям суждено встретиться, вселенная толкнет их друг к другу снова, и будет делать это до тех пор, пока они не осознают, что эти случайности не случайны. Ты же помнишь, что все твои гадания всегда сбываются, так почему ты уже которую сотню лет делаешь вид, что забыл, как в чаинках прочел, что мы друг другу судьбой посланы?! Я не прошу тебя завтра кинуться мне на шею, я даже не прошу ответных объяснений или хоть какого-нибудь минимального отклика. Гермес замолкает, и Паша, резким движением руки вырывающий очередную струю из груди Стаса, вытекающую через побелевшие губы, беглым взглядом проходится по фигуре Аполлона. Его плечи больше не дрожат. Он держит стрелу спокойно и уверенно, а дрожи никакой нет. Хочется спросить, почему, но ответ находится сам собой - из динамика снова говорит Гермес. - Я понимаю, Полли, у нас с тобой все не как у нормальных. Да и то, что ты от меня хочешь держаться подальше, правильно. Я бы хотел внушить тебе, что это все глупости, что я ни за что не убью тебя снова, что я не стану причиной твоих страданий, но вряд ли ты поверишь. Вряд ли после всего поверю даже я сам. И, если ты от меня уходишь только из-за того, что пытаешься сохранить свою жизнь, просто скажи мне об этом, и я, клянусь, пойму. Потому что ты жить должен. Потому что без тебя на этой земле мне места не будет, понимаешь? Потому что, как пела твоя Земфира, ты, конечно, сразу в Рай, а я не думаю, что тоже, - тихо выдыхает последнее предложение Трубецкой, и оно ощущается мягким и нежным поцелуем в лоб, трепетным, успокаивающим, дающим силу. - Мы готовы, - тихо оповещает Паша, и Кондратий, не дожидаясь, когда последняя застывшая на недвижных губах капля стечет ниже, замахивается стрелой. Золотой наконечник оружия мягко прикасается к коже в районе сердца, и светящаяся микроскопическая точка уходит внутрь, мерцая где-то под кожей тусклым светом далекой звезды. Стрелу лучник удерживает обеими руками, крепко-крепко сжимая основание, и, как только грудь утопленника вздымается от первого удара сердца, оружие отправляется в руки к Паше. Рылеев медленно ведет пальцами над оставшимся от касания острия пятном, и, ссадину стягивая, легко залечивает ее, оставляя только небольшую родинку на месте, где скрылся золотой шар искр. Парень медленно открывает глаза и, откашливаясь, пытаясь последнюю воду из легких выгнать, удивленно осматривает присутствующих, отползая от Романова и шокированно проходясь взглядом по каждому: по какому-то мужику со стрелой в руках, по парнишке с шевелюрой Пугачевой и цветом волос Баскова, по молодому человеку, который к нему зачем-то прижимался. По статуям коней над Аничковым мостом. - С днем рождения, - усмехается Паша, и, двумя пальцами брезгливо стрелу удерживая, поворачивается к Рылееву, губы чуть поджимая. - Куда девать это сокровище? - В Неву брось, - командует Кондратий, и, руку Кузьмину протягивая, поднимает его на ноги, тут же сжимая в крепких объятьях и выдыхая куда-то в чужое плечо, - Спасибо, что ты выжил... У Стаса не находится сил даже понять, что происходит. Важно одно: он чудом выжил, а значит, у него есть еще один шанс влюбить в себя Полю. Если он и ждал какого знака от вселенной, то вот этот он. Уход из жизни - не выход. Это не то, что решит его проблемы. Тем более, так, если он уйдет, Поля точно останется с тем непонятным мужиком у метро! Надо будет обязательно в ближайшие дни позвать его на чашечку кофе! Копна золотых кудрей щекочет нос Кузьмина, но он прижимает к себе парнишку крепко, будто физически чувствуя, кто именно дал ему этот второй шанс на жизнь. В груди теплится странное чувство тепла и уюта, давно забытое, такое, какое испытывают в пять лет, когда прибегаешь с прогулки, и тебя хватает в объятья бабушка, целует в замерзшие щечки и несет на кухню пить теплое молоко и есть горячие пирожки с картошкой. По каким-то неясным причинам у этого облака в штанах именно такая энергетика, и она на своем пути сносит все. - Полли, - тихо доносится из динамика. - Я от тебя не прошу ответных признаний, ты просто... Скажи, ты хоть придешь завтра? Где мы встречаемся?.. Если еще это в силе. - Полли?! - Снова загорается Стас, вырываясь из объятий и уходя в сторону, глаза закатывая. - Капец, куда не пойдешь, везде твоему парню кто-то в любви признается. - Я не твой парень, - резко пресекает Рылеев, с земли телефон поднимая и включая микрофон, жестом другой руки призывая окружающих к молчанию. - Я приеду. Давай у Александрийской колонны завтра в десять. На площадь-то явитесь, Сергей Петрович? - Явлюсь, - смеется Трубецкой, подхватывая едва слышную усмешку в голосе Аполлона, и, пальцы запуская в темные волосы, откидывается на сиденье. - Тогда до завтра. - А он что, тоже Ипполит? - Тихим шепотом спрашивает Кузьмин, останавливаясь между Пестелем и Романовым за их спинами. - Капец, не город, а салон Анны Шерер. - Он лучше. Он Аполлон, - хмыкает Паша, в руках покручивая стрелу и дожидаясь, когда ее владелец сам заберет оружие и сам с ним что-нибудь уже сделает. - Типа как солист Иванушек? - тихо спрашивает Кузьмин, и Паша, голову склоняя на плечо Коли, прячет лицо в его изгибе шеи, взрываясь громким, почти истерическим смехом. Плечи Пестеля дрожат, вздымаются резко, и по улице разносится его громкий хохот, пока Романов путает пальцы в его коротких волосах, массирует кожу головы и сам рассыпается тихим, почти беззвучным смехом, мягко отстраняя от себя Пашу и прижимая его к себе за торс одной рукой. Рылеев завершает телефонный разговор, сбрасывая вызов, и накидывает на плечи пиджак, присаживаясь на одно колено возле фонарного столба и отвязывая бьющего об асфальт копытами пегаса. Романов медленно отходит назад, останавливаясь возле Кондратия, и, присаживаясь на землю рядом, осторожно касается чужого плеча, привлекая к себе внимание. - Ты бы с ним завтра помягче был, Аполло, - тихо просит Морфей, в глаза заглядывая и явно призывая к более трепетному отношению к Гермесу. - Мне, может, еще за него замуж выйти? - В привычной манере язвит Аполлон, поднимаясь и глядя на маленького пегаса, поводья его удерживая. - Полетел я, все. Удачи вам тут, дальше сами. Стрелу утопите. - Не знаю, как ты, а я с человеком, который между смертью и жизнью в мире, где нет меня, выбрал первое, в брак вступил бы без особых раздумий, - тихо говорит Морфей, пожимая руку златокудрого на прощанье и согласно кивая. - Спасибо, что прилетел. Раньше, чем Романов успевает договорить, пегас уже бьет копытом о землю и, отталкиваясь от нее, взлетает, унося на своей маленькой спинке в небо Аполлона, крепко удерживающего поводья. Ярким бликом играют его кудри на темном небе в серебристом свете луны, и не проходит и двух минут, как кифаред и вовсе скрывается из виду. Пестель медленно подходит к высокому поребрику и, глядя в уже до боли родные ему воды Невы, выпускает из рук оружие. Стрела, когда-то закольцованная вокруг запястья Аполлона, как один из немногих унесенных с Олимпа трофеев, падает на воду и, недолго качаясь на волнах, уходит ко дну.