Тайна Купидонова Лука

Ранний закат, уже ставший нормой для этого холодного марта, с трудом пробивается через упавшие тяжелой пеленой на город облака. Кровавые полосы тянутся меж тёмных линий туч, пробиваются языками пламени под ними, будто пытаясь поглотить, искоренить, и от этого вида на губах молодого человека вытягивается улыбка. Спокойная медитативная музыка в наушниках расслабляюще скользит по барабанным перепонкам нежными прикосновениями, словно перьями птиц и легкой щекоткой. День определенно удачен: работа закончилась пораньше, Мишка сегодня не в ночь, скоро прийти должен. От вчерашнего и ночного недомогания и жара не остается и следа - будто магнитные бури так же быстро исчезли, как и появились, забрав с собой несбиваемую температуру под сорок. После недели, когда они виделись только мельком между работами и в обеденный перерыв предстоящий вечер вдвоем кажется чем-то невероятным, удивительным, и Серёжа все сделает, чтоб он таким и остался. Нужно-то всего немного: ужин приготовить и вино из холодильника достать, чтобы согрелось, а дальше совсем просто. Хотелось бы, конечно, чтоб Миши дома еще не было, так сюрприз сделать получится, а то при нем готовить ему же романтический ужин - перспектива сомнительная. Муравьёв медленно скользит ключом в замочную скважину, чуть покачивая головой в ритм играющей песне, и, чувствуя, что ключ не поворачивается, губы поджимает недовольно. "Ты бы еще дольше апельсины в "Ашане" щупал, Серёж, прям до утра, чтоб Миша точно пришел, " - подсказывает ему внутренний голос, ворча недовольно, и сложно не согласиться. Апостол удрученно кивает собственным мыслям, вытаскивая ключ из замочной скважины, и, спиной вперед заходя в квартиру, дверь которой почему-то никто закрыть не удосужился, ощущает на себе пытливый взгляд. Липкое чувство чужого наблюдения сковывает движения и заставляет застыть на месте: Миша смотрит не так. Миша скользит или нежным взглядом, и от этого тепло становится, или похотливым, и его зрительный контакт липкой патокой по ладоням струится, к низу живота липнет, но с такой колючей ненавистью, как сейчас, он не глядит никогда. Муравьёва будто иголками в спину протыкают чужие очи, и поворачиваться не хочется, узнавать, кто за его спиной, тоже нет никакого желания. Уйти бы сейчас, сказав, что дверью ошибся, и вернуться с Мишей, но так нельзя, не получится, столкнуться с этим все же придется. Хотя все еще есть шанс оставить пакеты, незаметно скользнуть на кухню, сделав вид, что забыл вынести мусор, и тихо ретироваться. И прийти с Мишей. Путей отступления не так много, а страх - колючий, самому себе мерзкий, до тошноты противный - почему-то все прочнее устанавливается в груди Апостола. Руки мелко подрагивают, и Серёжа точно слышит движение сзади себя. Кошки, ходившие тут вокруг растения ночами, уже не кажутся угрожающими и пугающими.  Опомниться Апостол не успевает. В спину брюнета резко упирается острие чего-то, прямо в позвоночник меж лопаток, и Сергей, вопреки собственному испугу, голову гордо вскидывает, будто к распятию готовясь. - К стене. Быстро, - грубо командует женский голос, и у Муравьёва бровь невольно вверх ползет в удивленном изгибе. А это уже что-то новенькое! Ладно, видимо, с сюрпризом Мишка его опередил. Муравьёв расплывается в наглой улыбке, резко разворачиваясь лицом к стоящей позади, очевидно, воительнице, и застывает, замечая направленный себе в грудь арбалет с вложенной в него стрелой. Девушка будто подхватывает упавшую с чужих губ победную улыбку и, взглядом смещаясь на висящее на стене кашпо с плющом, другой рукой ведет в воздухе. Ветви растения, находящегося за спиной Серёжи, незаметно для него удлиняются и раньше, чем он успевает вдохнуть и выдохнуть, повязывают по рукам и ногам, вдавливая в стену и сковывая до боли в запястьях, укалывая внезапно возникшими шипами до крови. Стебли затягиваются туже, оплетая чужую шею, и царапая его колючими терновыми ветвями. Муравьёв пытается втянуть воздух ртом, вдохнуть поглубже, но кислорода вокруг будто нет, с каждым движением диафрагмы на шее все сильнее затягиваются путы, и происходящее уже перестает быть смешным - это уже вообще не весело! Хочется, чтоб его ущипнули, выдернули из этого жуткого сна, но, судя по боли в поцарапанных шипами запястьях, это не видение, раз физические ощущения настоящие. Апостол дергает головой, оборачиваясь резко к собственному запястью и сдирая кусок кожи с шеи о шипы, и взглядом цепляется за удлиняющуюся иглу растения прямо возле его сплетения вен. - Ты что думал, испортишь чужое достояние, и тебе скажут спасибо? - ядовито выплевывает девушка, с плеча сбрасывая кудри и улыбаясь вызывающе, бросая арбалет на пол. Глупый розыгрыш. Тупая шутка! Серёжа даже не понимает, о чем она говорит. Он чужого с рождения даже не трогал, не то что не портил! Возможно, конечно, что его с Мишей спутали, но и Бестужев ничего не тронул бы! Сказать все это хочется, найти мирный способ решения проблемы, но вместо слов с приоткрытых губ вырывается только хрип, подорванный, обессиленный. Путы на ногах закручиваются плотнее, и становится действительно до животного страшно, даже не из-за растения, а из-за собственного положения. Ему бы, как Апостолу, пошутить сейчас про распятие, да только это не оно. Это хуже. - Смотрю, ты многому научился, - язвит девушка, и ветка колючего плюща проходится по торсу Сергея, пробираясь под рубашку и царапая ему бок. Муравьёва от одного касания к этому месту пробивает агония, и он, стремясь вырваться, выгибается, дергает руками, сплетеньем вен все же нарываясь на эту иглу и прокалывая кожу. В ушах звенит крик птицы, и Серёжа головой крутит, пытаясь избавиться от него, но раз за разом этот вопль орла прорезает слух, будто сверлом в висок ввинчиваясь. Хочется избавиться, справиться с этим, закричать, но вместо крика с губ снова падает только обессиленный хрип, смешанный с предсмертным воплем. Бок начинает болеть так, словно эта ветка не просто касается рядом, а пробивает тело насквозь, острием ржавого ножа вкручиваясь в живое тело. - Жаль, ты сам не сгинул вместе с моим домом, когда это сделал, - лениво тянет девушка, ветвью царапая чужую кожу прямо поверх шрама и смеясь тихо, наблюдая, как Муравьёв с очередным криком пытается от ветви увернуться. За его воем воительница не слышит, как скрипят петли двери. В ушах у Муравьёва, как на заведенной пластинке, крутится крик орла, больше похожиц на скрежет, и от этого звука почему-то на глаза наворачивается пелена слез боли, хотя психологически это не чувствуется как что-то неправильное. На крик птиц в голове Апостола накладывается рычание хищных зверей, и в его черепной коробке определенно слишком мало места для всего этого. - Отпусти его. - Резко командует Бестужев, и ветвь, царапающая чужой бок, со звуком удара плети падает на землю. Муравьёв открывает глаза, испуганно глядя по сторонам, и, наконец вдыхая полной грудью, замечает напротив себя Мишу. С трудом верится, что это не галлюцинация, но шипы на шее и кистях рук все еще мешают подумать, что это просто сон. По бокам от спиной стоящего прямо напротив Бестужева-Рюмина возвышаются три леопарда, в холке доходящих ему до пояса. Звери угрожающе рычат, занимая удобную для прыжка на девушку позицию, и их хвосты извиваются в воздухе, пока звук рыка мешается с агрессивным кошачьим боевым кличем. - Я сказал, отпусти его, - повторяет Рюмин, показательно бросая поводок одного из леопардов на землю. - Иначе здесь все сгорит к ебеням, как твоя роща. В голосе Мишеля слышно рычание, и агрессивно бьющие хвостами леопарды, недобрые огоньки в карих глазах не сулят ничего хорошего. Хищные кошки не двигаются. Рычат, когтями скребут пол, вопят, но не покидают места возле ног хозяина. В каждом сдержанном движении Мишеля видна уверенность в своих действиях, полное отсутствие страха и готовность к битве. - Ты не смеешь трогать его. То, что случилось, вина Зевса, а не того, кто стал оружием в его руках, - холодно выплевывает Рюмин, и ветви плюща, сдерживающие Муравьёва, падают на пол, освобождая брюнета от оков. Апостол обессиленно падает на пол, жадно хватая губами воздух, и руки, которыми он опирается на паркет, предательски дрожат, тело бросает в жар, а все слова Миши проходят мимо. В ушах шумит, звоном битого стекла разносится орлиный вой, и Серёжа крутит головой, будто пытаясь найти источник звука. - Отойди от него, - тихо, встревоженно выдыхает Рюмин и, хватая под локоть девушку, резко оттаскивает ее к себе, подталкивая в сторону дверей. - А лучше иди отсюда, встретимся завтра. Покровительница лесов вскидывает голову, глядя на Бестужева с явной долей недовольства, и ее губы вздрагивают так, словно она хочет что-то язвительное бросить в лицо виноделу, но девушка тут же осекается.  Мишель испуган. Его лицо бледно, как саван, руки, держащие поводки леопардов, дрожат, и взгляд темных глаз бегает меж чужими ладонями, лежащими на паркете. Девушке на секунду кажется, что и правда она немного перегнула - не стоит шутить так с тем, кто себя не контролирует. Если Зевс и правда перестал сдерживать силу Муравьёва, такая выходка может дорого обойтись. - Ди, - тихо зовет лучница, взглядом изучающим скользя по лицу Рюмина, будто пытаясь понять, насколько все плохо. Ответа не требуется. Под руками Серёжи вспыхивает пламя. Огонь быстро перекидывается на разлитое по паркету вино, на обои, и Миша даже моргнуть не успевает, как вокруг Апостола образуется полукруг, защищающий его одной стеной жара от окружающих. В голове винодела наконец все выстраивается. Тёрновые ветви, сдерживавшие Апостола. Лучница-Артемида. Пепел, в который все обратится, если не остановить его. Пророчество Аполлона сбывается. Гермес был прав: златокудрый никогда не ошибается. Пламя расползается по комнате, и леопарды, отползая назад, значительно уменьшаются в размерах, превращаясь в обычных кошек. Лучница наклоняется и, хватая одно животное, тянется за вторым, но вспыхнувшее между ними пламя ее останавливает, и девушка одергивает руку, шипя недовольно от ожога, оставшегося на указательном пальце. - Артемида! - резко отталкивает ее к дверям Бестужев, кидая ей свое пальто с вешалки и выпихивая из квартиры. - За Верховными! - А ты? - тут же находится богиня луны, все же хватая вторую кошку и прижимая ее к груди, от пальто чужого отмахиваясь. Предмет одежды падает на пол и исчезает в поглощающих его языках пламени. - Я останусь с ним до последнего, - уверенно шепчет Бестужев. В сторону захлопнувшей за собой двери сестры он даже не оборачивается. Последняя из кошек через комод запрыгивает на железную вешалку, и Бестужеву хочется верить, что животное сможет сбежать, когда огонь утихнет. Что оно хотя бы доживет до того, как закончится пожар. Воздуха не хватает. Огонь распространяется быстро, и стена пламени, закрывающая Апостола от всего внешнего мира, доходит ему до плеча. Серёжа поднимает голову и взглядом встречается с Мишиными глазами. Бестужев даже благодарен природе: с его цветом радужки зрачки почти не видны, по их размеру нельзя понять, насколько он испуган. Растрепанные волосы Серёжи спадают ему на лицо, и даже через темные пряди по одному взгляду Миша улавливает, с кем он имеет дело. От одной догадки становится страшно до дрожи, до того, что руки немеют, и нет, пожалуй, ничего, что заставит Бестужева хотя бы с места сдвинуться и в зависимости от ситуации решить, что делать. В каждом резком властном движении рук видно, что Муравьёв не только чувствует собственную силу, но и намерен применять ее. Хорошо, что Артемиде удалось сбежать, иначе сгорели бы тут вместе. Если Прометей вырвался из хватки Зевса, Дионису точно не совладать с ним. Он не подчинится больше.  Прометей всегда был непокорным, справедливым, рассудительным. Таким, каким его знал Олимп. Таким, каким его со времен мироздания бесконечно любил винодел. - Уходи отсюда! - умоляюще вскрикивает Серёжа, и Бестужев чувствует его страх, его ужас от происходящего. Взгляд Муравьёва мечется по полыхающим на стенах обоям, по сгорающей мебели, по неконтролируемым языкам пламени вокруг него самого, и он, глядя на Мишу, сдавливает в себе крик ужаса. - Я не уйду, - спокойно произносит Бестужев, и ему самому страшно становится от уверенности в собственном голосе. Страх показывать нельзя. Никаких негативных эмоций, потому что это сильнее ранит Прометея, напугает его, и тогда он пострадает сам. Пока Прометей спокоен, Серёже ничего не угрожает, и это единственное, что сейчас важно. - Позволь мне помочь тебе! - просит Мишель, вытягивая вперед ладонь, будто предлагая рукопожатие на расстоянии метра между ними. Он вдыхает, чтобы сказать что-то снова, но легкие наполняются едким дымом, и винодел, голову отворачивая, закашливается  в собственное плечо, отстраняясь медленно и поправляя на себе безразмерную не заправленную в брюки рубашку. Огонь вокруг него медленно утихает, и сзади даже остается немного не охваченного пламенем места. Ровно на два шага. - Убери барьер! Я не причиню вреда тебе, клянусь! - продолжает спокойно говорить Мишель, стараясь перекричать испуганный вой кота и треск сгорающей мебели. Волнение выдать нельзя. Между словами повисают тяжелые паузы, за которые Рюмин успевает совладать с эмоциями, успокоиться и внушить себе, что до прибытия Верховных остается всего полчаса, и ему главное сдержать Прометея так, чтоб он не сделал ничего со своим сосудом. За себя он не боится. Серёжа не причинит ему вреда, даже не поцарапает. Они просто не смогут ранить друг друга, это же понятно и логично, как дважды два. И это бушует не Муравьёв, так что, если что и случится, Серёжа справится с этим. Он со всем всегда справляется. Мишель верит в него, как в самого себя. Даже больше, чем в себя. Огненный барьер медленно снижается, доходя до тазовых костей Муравьёва, и винодел уверен, что второго шанса не будет. Сдерживать огонь неимоверно сложно, еще раз Серёжа так не сделает. Юноша отступает на два шага назад, и, несильно разбегаясь - ровно столько, сколько ему позволяет расстояние, прыгает. В груди сердце заходится от страха, в ушах звенит, по вискам стучит учащенный пульс, а сзади, даже слишком близко, чувствуется жар. Рюмин открывает глаза и, вглядываясь в лицо Серёжи, опускающегося к нему на колени, выпрямляется, хватая чужие запястья обеими ладонями и в глаза заглядывая. - Я верю в тебя, - тихо шепчет Мишель, и его голос звучит для Апостола громче треска сгорающих вещей, громче орлиного крика в ушах, громче вопящего кота. Громче всего мира. - Я верю в тебя, слышишь? Бестужев чуть вздрагивает, совсем мелко, но крепче сжимает запястья Апостола. Кожа у него горячая, такая, что, кажется, коснешься, и жар этот на ладонях еще останется, но ни одного из них это не смущает. Винодел нежно гладит запястья, и, поднимая их к себе, поцелуями припадает к изрезанной шипами коже. Его пересохшие от волнения губы скользят медленно, нежно, юрким язычком он слизывает кровь с рук возлюбленного, и, жмуря глаза, закусывает нижнюю губу от странного, даже болезненного ощущения жара сзади, где-то в районе лопаток. Муравьёв пытается вырвать руки из цепкой хватки парня, старается одернуть ладони, но тонкие пальцы крепче сжимают его запястья, не позволяя отстранится, и влажные от поцелуев участки кожи обдает дыханием, отчего на секунду появляется ощущение леденящего холода, отрезвляющего сознание Прометея. - В этом мире нет ничего, с чем ты бы не справился, - тихо шепчет ему в ладони Миша, замолкая как-то обрывисто и отворачивая голову лишь на секунду, чтоб об плечо стереть скатывающуюся по щеке слезу. - Ты бесконечно сильный... И ты сможешь обуздать это пламя... В тихом шепоте дрожь не слышна, но даже такая громкость голоса Бестужева позволяет ему удерживать трезвость сознания Муравьёва, и, судя по уже не такому мутному взгляду и не таким резким движениям, Прометей успокаивается. Пламя вокруг медленно утихает. - Тебе ничто не угрожает... Ты в безопасности, и я о тебе позабо.. чусь, - тихо и вкрадчиво шепчет Мишель, запинаясь и жадно хватая воздух ртом, глаза жмуря до ярких пятен и прикусывая губу до крови, чтоб только не издать лишнего звука. - Я... Всегда буду рядом с тобой... Я всегда буду твоей защитой... Я не оставлю тебя... Каждый неловкий звук или жест напугает Серёжу, и он потеряет контроль, спалит здесь все, включая себя самого, а это недопустимо. Запястья Муравьёва становятся немного холоднее (по крайней мере, держать их уже не так горячо), и он, встречаясь с Мишкиным нечитаемым взглядом, смотрит ему в глаза трезво и мирно, будто наконец не только понимает его слова, а чувствует их. Бестужев от одного взгляда приподнимает уголки губ в нервной улыбке, понимая, что он под защитой Апостола, что Серёжка не навредит ему и никому не позволит это сделать. Мишель резко опускает голову, пряча лицо за спадающей на глаза челкой так, что Муравьёву видны только сжатые в тонкую линию губы, слышится сдавленный всхлип, повисающий в воздухе рваным дыханием, и Серёжа, сдаваясь, тянет Мишу к себе за плечи, стремясь обнять поперек спины, но его тут же резко бьют по рукам. Логично, конечно. Чего ты ждал, когда спалил всю его квартиру? Что он тебя за это в лобик поцелует? Даже звать Мишу по имени и извиняться не хочется - что толку просить прощения, если вся гостиная полыхает, как факел, а от кухни, кажется, уже остался только пепел? И Муравьёв, наконец пришедший в себя, рад бы с этим справиться, обуздать пламя, да только он понятия не имеет, как. Мишель обессиленно роняет голову на его плечо, горбит спину, и Серёжа, взглядом случайным цепляясь за крылья лопаток, с трудом давит в себе крик ужаса. Рубашка, в которой был Мишка, сзади уже сгорела до воротника, а кожа, когда-то бывшая аристократически-бледной, покрыта рытвинами, багровыми пятнами, расползающимися от поясницы до лопаток, и единственное светлое, что есть на темно-коричневой от ожогов спине Бестужева, это виднеющаяся кость позвонка. Муравьёву физически больно. Где-то под сердцем в тугой узел закручивается сожаление, оно по телу разносится с кровью, застывающей в жилах от вида Мишкиной испепеленной спины, и Серёжа хочет отстранить от своего плеча голову Миши, поднять ее за подбородок, оттолкнуть, заставить его любым способом к черту сбежать отсюда, уйти, вызвать скорую и обратиться за помощью, только вот телефон Миши был в кармане его сгоревшего дотла пальто, а мобильный Серёжи сел еще когда он только вошел в квартиру. Отвести взгляд от Мишиной спины кажется невозможным. Каждый раз, когда Серёжа отворачивается в сторону, на его подкорке мозга бьется осознание того, что буквально в сантиметре от его руки до кости сгоревшая Мишкина спина. Сложно сказать, что больше пугает - то, что это произошло, то, что это не прекращается, или то, что Муравьёв - вина боли Бестужева, от которой его плечи едва-едва двигаются в подавляемых попытках всхлипнуть так, чтоб не вызвать боли. Серёжа хочет отшатнуться, отогнать Мишу, чтобы, боже упаси, не ранить его снова, не задеть его даже пеплом дотлевающей сигареты, как однажды в парке, чтобы защитить его от самого страшного - от самого себя. Только уйти не получается. Мишель держится за него, как утопающий за спасательный круг, обнимает за торс крепко, так, что костяшки пальцев белеют, и, может, Серёжке лучше б в облаках чада и дыма не видеть, как огонь, языками алыми вылизывающий Мишкины раны, разъедает их сильнее, да только даже через тонкую пелену, через темно-серое облако видно, как кожа темнеет сильнее. Миша больше не двигается. Он не поднимает головы, не вздрагивает от каждого ощущения огня, но его руки все так же крепко сжимаются вокруг торса Серёжи нерушимым кольцом. Он не дрожит, не изгибается подстреленно от прямого воздействия пламени на поясницу. В звенящем в ушах Муравьёва крике орла, еще десять минут назад стихшем, отчетливо слышится шепот винодела. "Я рядом. Я тебя не оставлю. Я останусь с тобой до последнего." - Миш... Миша.. Мишенька, - тихо зовет Муравьёв, пальцами дрожащими нежно поглаживая его по щеке и ощущая, как ладонь обдает холодом от липкой влаги на щеках. Мишель не отзывается. Кольцо его объятий на торсе Серёжи больше не сжимается так крепко, его руки висят плетями без движения. На зов Муравьёва, переходящий постепенно от нежного заботливого шепота в надрывный крик, смешивающийся с рыданиями и предвещающий истерию, никто не отзывается.