Тайна Купидонова Лука

В легких не хватает воздуха. Дышать трудно, особенно, если хватать зимний холод жадно распахнутыми губами. Неприятное покалывание оседает в горле, стягивает его, вырывая из груди надрывный кашель. В мире кислорода - хоть удышись! Только вдохнуть не получается, холодно, больно от этого, да и времени на размеренное дыхание нет. Вроде бы все знают, как правильно бегать, как дыхание сохранять на длинные дистанции, только вот не получается думать ни о чем, кроме как о жизни Мишки, находящейся под угрозой, возможно, даже в эту секунду. - Что по времени? - выкрикивает в небо Рылеев, не останавливая своего бега к мосту и даже не оборачиваясь к собеседнику, находящемуся позади. Трубецкой где-то рядом, не нужно быть экстрасенсом, чтобы точно знать это. Почти над ухом слышится его тяжелое дыхание, оно отзывается эхом в черепной коробке, звучит даже громче собственного. Остановиться бы, дать отдышаться и себе, и быстроногому, да только нет на это времени. Гермес подлетает сзади и, грудью прижимаясь к чужой спине, вдыхает глубоко, выдыхая медленно и восстанавливая дыхание. Жар его тела чувствуется даже через одежду, через покосившийся шарф от шеи веет тонким флёром духов и личным неповторимым запахом самого Трубецкого. Аполлон невольно ведет носом по воздуху и, чуть усмехаясь собственным мыслям, утомленно прижимается к чужой груди спиной. - Опаздываем, - резюмирует Гермес, глядя на часы с недовольным цоканьем кончика язычка о переднюю часть нёба и мысленно отмечая, что плечи златокудрого подрагивают от напряжения, а витые локоны ниспадают на них так небрежно и очаровательно, что даже поправлять их не хочется. - Тогда останови время! - надрывно командует Аполлон, и в голосе его слышен страх, ужас, бешеный испуг. Златокудрый останавливается возле огромного льва, венчающего начало моста, и, касаясь его рукой, кончиком пальца выводит неясные узоры, а искусанные губы чуть подрагивают в неслышном шепоте. Быстроногий медленно приближается сзади и, касаясь плеча кифареда, припадает губами к его солнечной макушке. - Я слежу за временем, но не повелеваю им, - тихим шелестом выдыхает в мягкие локоны переводчик, мягко обнимая Рылеева за талию и устраивая обе ладони на его животе, успокаивающе поглаживая подушечками пальцев через расстегнутое пальто. - Харе меня щупать, - огрызается Аполлон, скидывая с себя демонстративным жестом левую руку спутника, и, из объятий вырываясь, запрыгивает на постамент статуи, хватаясь за узду обеими руками. - У тебя брат сгорит с минуты на минуту, а ты меня лапаешь! Проверь, где Миша! Трубецкой закатывает глаза недовольно и, вынимая телефон, ленивыми движениями скользит по экрану, неспешно открывая приложение с геометками так, словно он никуда не торопится. Или делает вид, что не торопится. - Ты с нами? - доносится сверху голос Аполлона, и переводчик вынужденно поднимает голову, взгляд на возлюбленного переводя. От шока Серёга невольно роняет телефон и, пытаясь его поймать в воздухе рядом нелепых движений, нечленораздельно бурчит, с испугом опускаясь на колени на землю и неловким движением подтягивая к себе пострадавший гаджет. Смотреть, разбился ли экран, даже не хочется. Прочно ощущается, что сильнее, чем громадный - еще пять минут назад каменный! - крылатый лев, уже ничто не удивит. Животное грозно рычит, мотает головой, будто с лоснящейся мягкой гривы пытаясь стряхнуть остатки железа, которым он был окован, и Серёга, кажется, не трус, но что-то боязно. Карие глаза зверя двумя янтарными пуговками разглядывают такого, кажется, маленького, всего-навсего ста восьмидесяти семи сантиметрового Трубецкого, и даже Гермес внутри мерзко ежится. "Ты только подумай, сколько мы всего не сделали!" - где-то в черепной коробке беснуется Быстроногий, - "Не перевели тот трактат с санскрита! Не досмотрели "Друзей" в оригинале в девятый раз! Не были на Гоа! Не вернули Аполлона! За это вообще никогда не прощу! Не нашли мои крылатые ботинки! Вот чем ты занимался все это время?! Ничего не сделали!" Слова бога мудрости снова закольцовываются в голове Трубецкого. Снова выпадает фрагмент фразы, и, словно записанный на пластинку, крутится, иглой проигрывателя царапая виски изнутри. Кажется, если сейчас потереть их пальцами, эта ненужная мысль сама собой выпадет, но так не получится. "Ты не вернул Аполлона". - Ты долго стоять будешь? Я понимаю, что для тебя время - социальный конструкт, но мы с Лео вообще-то торопимся! - подгоняет златокудрый, и, отвлекая Сергея от внутренних упреков и самобичевания, укладывает льва перед ним, легко почесывая огромного кота за ухом. - Запрыгивай! Трубецкой невольно ежится, не очень-то желая летать вот так: без защиты, без минимального обеспечения безопасности! На огромной каменной кошке! Он вообще котов не любит! - Мать твою, - бранится Трубецкой, запрыгивая на льва сзади Аполлона, и, усаживаясь поудобнее на спине животного, продолжает бурчать, руками обхватывая торс спутника. - блядство... В голосе переводчика отчетливо сквозит боязнь, даже легкий ужас, только не такой надрывный, как у златокудрого еще минуту назад. Летать в принципе не хочется, и надежда на минимальную поддержку "изнутри" гаснет, как зажженная спичка под дождём. Гермесу тоже летать вообще-то нн очень нравится, последний раз это ничем хорошим не кончилось. Руки брюнета смыкаются на торсе Аполло так крепко, что, кажется, если ладонь выше поднять, можно будет ощутить под втянутым на вдохе животом выпирающие клавиши ребер. Грудью он чувствует, как в мышцы упираются острые позвонки, и уже знакомое, в Эрмитаже наглядно изученное изящество Аполлона волной нежности душу окатывает, укрывая пушистой пеленой  - Он тоже тебе не очень рад, но он почему-то молчит, - усмехается Рылеев и, ощущая, что переводчик наконец уселся, пришпоривает льва, дергая за поводья. - Если ты будешь меня всю дорогу лапать, ей-богу, я тебя сброшу. Животное с рыком толкается лапами от земли и взмывает в небо, и шпили зданий, остальные львы моста, вены и артерии Невы и Финского залива - все сливается в цветастое полотно. И ничто из этого не попадает под взгляд летящих на льве людей - Рылеев сосредоточенно изучает город сверху, то и дело подгоняя животное в уже знакомом направлении, помогая ему обогнуть высотки, шпили соборов, дома Купцов Елисеевых и Адмиралтейства. Массивные огромные крылья с золотыми перьями шумят каждым взмахом, воднимая вверх холодный воздух, и кифаред невольно морщится, а на его торсе плотнее смыкаются чужие руки, пробираются под распахнутые полы пальто длинные пальцы и устраиваются где-то в районе диафрагмы. - Какого черта ты опять меня лапаешь? - праздно интересуется Кондратий, через плечо глядя на сидящего сзади и тут же уходя в крутой вираж вокруг жилой высотки. - Я больше не отпущу тебя, - надрывно выдыхает Трубецкой не своим голосом, и от этого Аполлон чуть не роняет поводья животного, крепко сжимая их в последнюю секунду. Златокудрый больше не запрещает. Где-то за ухом его кожу щекочет касание собственных кудрей, а сразу после того, как их заботливо отодвигают носом, к оголённому пятачку кожу прижимаются теплые, чуть сухие и обветренные губы. Где-то под привычными городу облаками проглядываются лучи уже почти севшего солнца, и жидким янтарём оно разливается по кудрям всадника, по крыльям громадного зверя, по карим глазам Рылеева и по сердцу сидящего сзади Трубецкого. Тучи сгущаются. Закат за ними не виден, но вполне заметна опускающаяся на город мгла. Чем сильнее сгущаются тучи, тем ярче блестит падающей звездой желтая макушка, теп ярче выделяются в небесном мраке золотые крылья, блестит лоснящаяся мягкая шерсть льва и маленькими огоньками пчелиных сот светят окна жилых панельных домов. Пролететь искомый дом невозможно - еще за несколько десятков метров от него становится трудно дышать, легкие заполняются еще не ощутимым в качестве запаха, но уже присутствующим в воздухе дымом, смрадом гари, оседающим пеплом дотлевающих сигарет где-то внутри. Языки пламени, то и дело высовывающиеся из открытого окна, лижут синеву неба, жадно целуют далекие звезды, то и дело грозясь перекинуться на еще сухие ветви окрестных деревьев. Трубецкой чувствует, как предательская волна мурашек проходится по его спине, как в груди зарождается чувство страха. Как замолкает Гермес. - Мы опоздали... - разбито шепчет в облако златых кудрей переводчик, чуть сжимая чужой бок пальцами, и он чувствует в крепких объятьях, как напрягаются мышцы Рылеева, как он резко дёргает на себя поводья. Крылатый лев разворачивается в воздухе, и Сергей даже охнуть не успевает. Зверь целенаправленно движется к горящему окну, летит, прямо в эту преисподнюю, и очередной огненный лепесток тянется, грозясь вот-вот коснуться гривы зверя, но лев - неправильно! Иррационально! Нелогично! - спокоен. Трубецкой резко выдергивает поводья из рук покровителя искусств и, натягивая их так, что зверь в воздухе на дыбы встает, вынуждает его отлететь назад. Рылеев, окруженный кольцом чужих рук, недовольно оборачивается и всматривается в глаза спутника. Злобно, дерзко, недовольно и явно обиженно. - Думаешь, я не знаю, что ты хочешь сделать?! - Надорванно вскрикивает Трубецкой, и голос его хрипит на последнем слове, а ладони от нервов слабо потеют. - Думаешь, я позволю тебе?! - Тебя никто и не будет спрашивать! - огрызается Кондратий и, хватаясь за гриву зверя обеими руками, дергает ее, отчего лев, рыча от неприятных ощущений, снова срывается с места, широким взмахом крыльев преодолевает еще некоторое расстояние, повисая всего в паре метров от окна горящей квартиры. Слышится шум. Животный вой, крик кота, жалкие хрипы. Ветер несет запах гари, мерзкий, даже не пепла, не чад, а именно гари. Запах горящей плоти, и Трубецкой вздрагивает крупно, инстинктивно хватаясь за своего спутника. Он такое уже чувствовал. Тогда, когда Аполлон разбился. Тогда, когда он видел Купидона, летящего над водой с Зефиром на руках. В чаде и клубах дыма не было видно ничего. Небо тогда затянуло тучами так густо, что, казалось, если они сейчас разойдутся, прямо за ними мироздание, космос, остальные планеты, мозвездия, млечный путь - все сразу. И единственным светлым пятном в небе были горящие крылья Купидона, отчаянно пытавшегося вынести на себе задыхающегося Зефира. Быстроногий уже ощущал этот запах. Тогда, когда Купидон на его глазах разбился о воду вместе с Зефиром, как только догорели крылья бога любви. - Я не могу потерять тебя снова! Я не дам тебе опять погибнуть! - Надрывно кричит Гермес, и, матерясь сквозь зубы от собственной слабости, бессильно хватается за Аполлона. Застланными накатывающими слезами глазами Трубецкой всматривается в лицо златокудрого. Тот кое-как поднимается на ноги на узкой спине льва и одной стопой встает на голову животного. Переводчик отчаянно хватается за его штанину и, на себя дёргая, головой мотает неверяще, будто ничего этого нет, будто сейчас, когда он сморгнет слезы и откроет глаза, он не потеряет Аполло снова. - Не смей! Слышишь, не смей! - взрывается криком Трубецкой, голос до хрипоты срывая, и с его приоткрытых губ слетает едва слышный всхлип, когда Рылеев высвобождает щиколотку из чужой крепкой хватки. - Костёр ветреет... Кто смеет в пламя? Тот, кто пылает костра сильней!¹ - воодушевленно цитирует стихи Кондратий и, отталкиваясь, запрыгивает на подоконник горящей квартиры Мишеля. Всё, что остается у Сергея - ощущение, что Рылеев назад не придет, и его пальто, сброшенное на ходу. Время тянется. С каждой крупицей пепла, с каждым атомом сгораемых вещей умирают секунды, под толщу непроходимой, вновь накатившей, давно знакомой скорби все стремительнее погружается надежда на то, что златокудрый вернется. - Дебил, блять, самоотверженный, - тихо шипит Трубецкой, замахиваясь и с громким звуком удара плети шлепает поводьями по тыльной стороне собственной ладони. Признавать свое бессилие он, пожалуй, не любит больше всего. Согласиться с неправотой еще может, признать вину, даже не свою, а чужую, перенести издевки и агрессию - легко. Сознаться в собственных пороках, покаяться - с трудом. Но не согласиться с собственным бездействии, не подтвердить для себя лишний раз, что он не может защитить того, кто для него по неясным причинам оказался слишком дорог за пару дней знакомства. "Я тебя поздравляю!" - звучит в голове внутренний голос, саркастичной издёвкой бьет по и так израненному нутру. - "Мы снова его потеряли! В этот раз насовсем!" Сложно не согласиться с истиной в последней инстанции. Сложно отказаться от правды, которую без необходимости вливает в многострадальную душу Гермес. "Две тысячи лет! Я искал его со времен падения Олимпа! Я сменил сотни тел и воплощений, чтоб оказаться с ним! И теперь, когда он пять минут назад еще был в моих объятьях, ты упустил его! Почти толкнул в огонь!" Ладно, а это уже обман! Серёжа его в огонь не толкал, он цеплялся за него, хватался, как за последнюю нить, удерживающую его от падения в бездну, он умолял его! Это уже вранье, с ним соглашаться никто не будет, молчать тут уже неуместно. "Вот и зачем ты мне тогда нужен? Чтоб я еще раз смотрел, как он умирает?" - не успокаивается Гермес, роем пчел, стаей мерзко вопящих чаек летая по чужой черепной коробке. - "Ты должен был его защищать от смерти, а не толкать в ее объятья! Аид не отдаст мне его душу!" Трубецкой за голову хватается, с силой виски сжимая, и, грудью прижимаясь к пушистой гриве льва, чтоб сохранить равновесие, глухо воет в шерсть зверя, царапает ногтями виски, будто пытаясь бога из себя выдавить, выгнать, противиться его воле, его мерзким, режущим слух словам. Как будто ему, носителю этой любви, не больно! Как будто он, тот, кто с рождения был влюблен в персону, которую ни разу не встречал, не страдает, когда объект вожделения, длившегося ненаправленно двадцать лет, гибнет! И не сорваться же сейчас со льва, не бросить зверя, не прыгнуть самому в окошко - они тогда назад не выберутся. Если там еще кто-то жив, он не сможет покинуть здания, и льва потом еще ловить по Петербургу, проблемы будут... - Эй! Уснул там? - слышится крик со стороны дома, и Трубецкой, нервно дергаясь, на секунду теряет дар речи, забывает, как правильно делать вдох. Аполлон едва балансирует на окне, удерживая на руках Бестужева под бедра, и от вида его обугленной, прожженной, покусанной и отчаянно вылизанной пламенем спины в горле невольно зависает ком. Не верится. Живой! И Мишка, кажется, тоже живой - дышит, хрипит глухо, прямо в ухо Рылееву, от боли вздрагивает. Гермес резко дергает за поводья и, срывая с места льва, подлетает к окошку. Аполлон, удерживаясь за отвес, медленно пересаживает Бестужева, укладывая его грудью на гриву льву и с трудом втискиваясь между уже сидящим спутником и лежащим на звере лучшим другом. - Выживет, - не дожидаясь вопроса, резюмирует врачеватель, пришпоривая зверя, и тот, лапами от воздуха отталкиваясь, подлетает вверх, медленно, неспешно опускаясь на крышу. Громадные лапы мягко скребут поверхность дома, сам лев, чуть топчась на месте, устало ложится, и, как только с него слезает Аполлон, бьет хвостом, украшенным кисточкой. Златокудрый забирает из рук Гермеса собственное пальто, ловко дергая его на себя, но брюнет, резко дергая его на себя, губами трепетно, едва ощутимо припадает к чужим, запечетлевая на них краткий поцелуй и отстраняясь почти сразу же. Пальто он отдает спокойно. В голове все еще крутится "выживет". И, конечно, нехорошо так говорить, неэтично, но куда важнее для Гермеса сейчас, чтобы выжил сам Аполлон, а не винодел, ради которого все это было сделано. Пальто бросают на землю, аккуратно переносят на него Диониса, укладывая спиной вверх, и кифаред опускается на колени возле чужого изодранного тела.  Рылеев мягко проводит ладонями над изнеможденным телом Бестужева, и золотой эфир, струящийся из ладоней бога, оседает на израненную и до кости сожженную в некоторых местах плоть. Гермес, аккуратно удерживающий голову винодела, взглядом следит за движениями чужих рук, одобряюще кивая и благодарный взгляд поднимая на златокудрого. - Присмотри за ним пять минут, - просит Рылеев, отходя к лежащему у края крыши крылатому льву и пальцами проходясь по поводьям. - Куда ты собрался? - прямо спрашивает Гермес, поднимаясь на ноги и подходя к покровителю искусств, за плечо его отодвигая от зверя и вставая между ним и львом, преграждая собой все пути к отступлению. - Там кошка осталась! - в запале отвечает Аполлон, и уже жалеет, что рот открыл. Лицо Гермеса искажается невероятной яростью, злобой, а его щеки - что нехарактерно для Трубецкого - алеют от гнева. - Кошка?! Ты сгоришь там! Ты сгоришь заживо! - Сергей переходит на крик и хватает пальцами Рылеева за плечи, сжимая их до боли и резко встряхивая, будто пытаясь дурные мысли из чужой головы выбросить. - Никакая кошка тебя не стоит! Ничто вообще в этом мире твоей жизни не стоит! - Даже твоя? - язвит Аполло, руки на груди скрещивая и с вызовом глядя в глаза собеседника. - Тем более, моя, - искренне отвечает Трубецкой, обескураживая этими словами возлюбленного, и, пользуясь моментом, резко отталкивает его от себя, запрыгивая на льва и направляя его в небо. Трубецкой взлетает, а Рылеев так и остается стоять на краю крыши и провожает его взглядом, с ужасом понимая - Морфей был прав. Он не соврал, когда сказал, что Гермес жизни без лучезарного предпочел смерть. Трубецкой дергает громадного зверя за поводья, направляя его ниже, и у Кондратия по спине мурашки проходят от осознания, что по первой же его просьбе Гермес готов жизнью рискнуть ради какой-то кошки. - Эй! - зовет его Аполлон в своей ироничной манере, корпусом тела перевешиваясь через заграждение на краю крыши, и, замечая, как на его зов подняли голову, с неприкрытым задором и удивительной нежностью нараспев тянет фразу. - Пожарный, я вас любила! - Приятно слышать! - смеется Гермес, и как только лев останавливается на уровне нужного окна, быстроногий спрыгивает на подоконник, скрываясь из виду. Как только тёмная макушка теряется меж языков пламени, Рылеев, отходя от ограждения крыши, снова присаживается возле Миши. Изящные, окутанные желтой вуалью света, пальцы прикасаются к неповрежденной коже плеча, и, как только свет пролитой рекой млечного пути изливается на чужую спину, обугленная кожа медленно восстанавливается. На спине Бестужева проступают кровавые рубцы, сам он скулит болезненно, то приходя в себя, то снова теряя сознание от боли. К тому моменту, как сзади на крыше снова появляется лев, а с него спрыгивает Трубецкой с кошкой в руках, Мишель наконец открывает глаза. От ожогов на его спине остаются волдыри, алые рубцы, но то, что восстановились мышечные ткани, нельзя не оценить. - Иди, - тихо хрипит Бестужев, сбрасывая с себя руку златокудрого и кивая в сторону стоящего сзади него спутника с кошкой. Животное ловко спрыгивает с рук Трубецкого и, потираясь о его ноги с благодарным мурчанием, молча отходит к хозяину, опускаясь рядом с ним на рукав пальто и шершавым маленьким язычком проходясь по изодранной пояснице, по покрытой ожогами коже.  Все, что успевает сделать Аполлон - упасть на грудь Гермеса, прижаться к нему,  глаза зажмурив, и наконец облегченно выдохнуть. Слова кажутся лишними, мешающими. Они и в тишине могут друг друга понять, да и обоим все, что нужно сейчас, это немного покоя. - Мы уйдем через ход на крыше, по пути я позвоню Паше, чтоб он приехал за Серёжкой, - тихим шепотом выдыхает в золотое облако Гермес и, наклоняясь, прижимается губами к его виску. Аполлон не сопротивляется. Он неверяще сжимает руки на чужом торсе, крепко притягивая к себе, губами проходясь по изгибу шеи, и где-то на бьющейся с пульсом венке зависает неслышный шепот благодарностей. В головах обоих жутко тесно для мыслей хоть о чем-то, кроме случившегося. Рылеев медленно проводит пальцами по спине своего предначертанного и, отстраняясь, молча вкладывает в его руку свои ключи, предварительно снимая с них маленький брелок в виде золотого лука со стрелами. - Поедете ко мне, - убеждает целитель, медленно отходя в сторону на несколько шагов. - Оставайся там столько, сколько вам будет нужно. До утра я успею облететь Китай и еще несколько стран. В кухне в холодильнике возьмешь мазь на травах, обработаешь ему спину. Рылеев медленно отходит в противоположный конец крыши и, подбрасывая вверх свой брелок, взглядом провожает его вращение в воздухе. В подставленную распахнутую ладонь повелителя солнца падает витой, украшенный на месте крепления тетивы крыльями золотой лук, и свет фонарей играет по оружию ярким отсветом. Упавший на землю колчан стрел вместе с луком он убирает за спину и, перехватывая руку Гермеса, чтобы тот не коснулся чумного оружия, заглядывает в его глаза. - Точно все будет нормально? - уточняет Кондратий, сжимая чужую ладонь, и чуть склоняет голову в сторону. - Все будет так, как ты захочешь, - утешает его переводчик и, за руку к себе притягивая, губами прижимается к его переносице, отстраняясь сразу же, и, выпуская его ладонь из крепкой хватки, нежно ведет по его руке собственной напоследок. В свете фонарей и тусклом перезвоне холодного мерцания звезд ярким пятном, парящим метеоритом видится отдаляющийся силуэт крылатого льва и кудрявого всадника с луком за спиной. Мишель, медленно присевший на чужом теплом пальто, с нежной улыбкой еще долго смотрит в небо и не отводит взгляд даже тогда, когда фигура лучшего друга на гигантском звере уже скрывается из виду. Он думает, что пора бы поверить в предсказания Аполлона. Особенно в то, что было сделано за день до падения Олимпа. *** Теплое тусклое свечение торшера персиковыми пятнами растекается по светлому паркету. В комнате настолько тихо, что слышно, как тяжело дышит во сне Мишель, как на его многострадальной пояснице сопит, клубочком свернувшись, кошка, как в кухне мурчит холодильник. Бестужев подминает под себя подушку и, мелко подрагивая время от времени, сжимает ее руками каждый раз, когда кошка прекращает мурчать во сне и создавать этим хотя бы мнимый комфорт вокруг. Несмотря на вполне располагающую к отдыху обстановку Трубецкому не спится. Уснуть в чужой квартире без ее хозяина кажется чем-то невозможным, выходящим за грань фантастики. Тем более, если знать, что Аполлон должен был позвонить, как доберется до Китая, а он до сих пор не сделал этого. Сергей поджимает под себя ноги и, удобнее усаживаясь на подоконнике, укладывает ближе к себе оба телефона - свой и Мишкин, на случай, если вдруг позвонит хоть кто-то из их общих знакомых.  Не успевает он даже положить телефон друга на подоконник, как тот взрывается громкой музыкой, и от неожиданности Трубецкой чуть не роняет гаджет, но быстро берет себя в руки и, принимая вызов, подносит телефон к уху, уже собираясь дать понять, что Мишка занят, перезвонит, как освободится, но знакомый голос младшего Муравьёва-Апостола заставляет замолчать до тех пор, пока парнишка не выговорится сам. - Он сука! Такая сука! - всхлипывает Ипполит, сжимая телефон пальцами до белеющих костяшек, до дрожащих рук, до желания швырнуть гаджет прямо об бордюр и растоптать его так же, как Кузьмин его сердце двадцать минут назад. - Миша! Миша, какой же он моральный урод! Голос парнишки предательски дрожит. Ипполит глубоко вдыхает и, рвано всхлипывая, скулит, как подбитый щенок, спиной съезжая по холодной стене и ягодицами опускаясь на заснеженный асфальт, совершенно не обращая внимания на то, как намокают тонкие узкие джинсы от соприкосновения со снегом. - Этот Стас! Какая же блядь! - всхлипывает Полька, кутаясь в свою холодную, совершенно не зимнюю куртку, и носом шмыгая, совсем по-детски. - Надо было пуховик надевать! Вырядился ради него! Как идиот! И кого я еще тут! Кого!.. Собрался любить! Миш, что за урод такой?! Как можно было сбежать, пока бариста варил кофе? - Сделай вдох... Выдох... - Тихо шепчет Трубецкой, и его бархатный бас мягким массажем кошачьих лап проходится по барабанным перепонкам Муравьёва, будто приостанавливая его истерику, отвлекая. - Расскажи подробно... Медленно... Дыши глубоко... - Я! Я пришел! Стоял, ждал его тут десять минут! Продрог весь! Он пришел, в щечку поцеловал, - голос Поли смягчается, а сам мальчишка нежно ведет по месту поцелуя пальцами, рвано всхлипывая и выдыхая медленно, тонкой струей выпуская изо рта белый пар в непрогретый, холодный воздух. - Он предложил выпить кофе! Мы... Мы пошли до ближайшей кофейни, сделали заказ! И я поворачиваюсь, а Стаса нет! Я только моргнул, а его нет нигде! Нигде нет! Я весь проспект прошел! Он просто стоял на месте и исчез! Миш, ты понимаешь, ничего не сказал, не предупредил! Просто исчез! Его никто видел! Козлина! - Тише... Ситуации бывают разные, Эри... Тише... Вдруг у него что случилось? Позвони ему, напиши... - Предлагает варианты Трубецкой, шепчет едва слышно, и, усмехаясь нежно, голову рукой подпирает. - Ты... - тихо выдыхает Муравьёв, наконец проникаясь не словами собеседника, а его голосом, его тихим мурчащим тембром. - Не Миша... Что с Мишей? Откуда у тебя его телефон? Серёжа замолкает, не находя слов. Взгляд скользит по Мишкиному телу. Бестужев лежит на животе на диване, и на его обуглившейся в некоторых местах коже поблескивает мазь, постепенно впитываясь в тело. Бестужев мелко подрагивает во сне, передергивая плечами, и у Серёжки сердце сжимается от этого. Трубецкой медленно покручивает в руках коробку с кремом, игнорируя вопрос Ипполита. - Пророчество... - выдыхает Муравьёв, и, вскакивая с земли, даже не отряхивается. - Где вы? Я подъеду! - Пророчество, - эхом вторит ему Гермес, соглашаясь, и, подтверждая догадку, отзывается устало. - У Аполло.