Отражение в зеркале

      С отцовских рукавов падают алые капли, похожие на спелые волчьи ягоды, орошают застывшие в недоумении лица, ударяются о стол с оглушительно тихим стуком.        — Не свою кровь предлагаю тебе, но кровь твоих рабов!       Терон инстинктивно отшатывается, но его лицо тоже метят тёмные солёные брызги, тяжёлые от напитавшей их злой магии.       А потом поляну накрывает страшный многоголосый крик.        — Творцы, нет!       Терон пытается оттолкнуть стоящего подле отца юношу — стриженого, со строгими линиями Митал на загорелом лице — но тот падает сам, захлебнувшись агонией.       Перебродившее галлье молоко мешается с кровью, серебро кубков — с лунным светом.       В нос бьёт резкий запах моря и железа.       Магия, рождённая из крови, кровью же полнится, бросается вперёд голодными алыми змеями, неуязвимыми для стрел и мечей.        — Возьми же моё подношение, великая! Разрушь оковы Волка! — гремит отец, вновь раскрывая рассечённые руки, будто для объятий. На его лице — счастливая нежная улыбка, в глазах — бездна пополам с небесами, в переплетениях валласлина — окровавленный звериный оскал. — Пробуди своих тварей! Подними их из морской пучины и со дна забытых подземелий! Верни Народу то, что его по праву!       Луны тускло светят сквозь неумолимое алое марево, и с каждой отнятой жизнью, с каждой каплей обращённой в жгучий пламень крови бесформенная рогатая тень за спиною отца проступает всё отчётливее, обретает очертания, будто прорывая пространство и время.        — Возрадуйтесь же, отриньте страх, ибо каждая капля вашей крови станет зарёй нового Арлатана!       Тень кривит звериные губы в усмешке, тень растёт и ширится, накрывает собою поляну, изломанные вывернутые тела, лес, ясное звёздное небо… две знакомые женские фигуры, бегущие прочь.       Остановить. Растерзать. Сейчас.       Чужая, неправильная мысль обжигает сознание, подобно проклятой заговорённой крови.       На тело волнами накатывает усталость, и он тяжело оседает в траву.       Взрезанные до предплечий руки болят.       Его колотит исступлённая нервная дрожь, мантия липнет к телу, а Тень опасно близко, зовёт, рычит, шепчет на разные голоса.       Он усмехается.       Глупые демоны! Во всём мире есть лишь один голос, которому он повинуется.       У него почти не осталось сил, но он не может подвести свою богиню.       Не в ночь её торжества.       Не в ночь, когда все её твари становятся быстрее, злее и беспощаднее.       По телу бежит привычная приятная судорога.       Не в шаге от победы.       Его руки обрастают жёсткой чёрной шерстью, а длинные загнутые когти тускло сверкают под лунами утерянного Арлатана.       Неужто ничтожные нечестивцы и правда решили, что Мать Тварей отпустит свою добычу?       Неужто поставили свои жалкие жизни превыше воли Творцов?       Превыше Народа?       Его мышцы и сухожилия рвутся, перестраиваясь, но он смеётся, и смех его — нет, не смех уже, а рёв — стелется по бурелому, сотрясает ночной воздух.       Боль уходит, и он проворно поднимается на лапы, раскрывая глаза.       Мир обрушивается на него сотней новых красок, запахов, голосов.       Он видит непривычно бледный свет луны, чует забившегося под древесные корни зайца, слышит хлопанье совиных крыльев, но ему нет дела до пиршества иных тварей богини.       Свежий след пахнет слабостью и страхом, и он срывается с места.       Трусливые зайцы из Долов осмелились ослушаться богиню.       Но им не уйти от её зверя.