Отражение в зеркале

      Спустя время — мгновение? час? вечность? — бездна выталкивает его из зловонной черноты, будто пустую оболочку из осиного гнезда.       Терон не помнит, как дошёл до лагеря, не помнит, что ответил окликнувшему его Айлену, не помнит, о чём спросил Джунар.       Он приходит в себя лишь возле знакомого холостяцкого аравеля с ветхим парусом, висящим подобно куску жёваного мяса.       Аерон льнёт к ногам, вопросительно заглядывает в глаза — ему хочется домой, где совсем другой запах, облезлая медвежья шкура у очага и лосиная кость в миске.       А ещё там мама, которая, верно, предпочла бы не видеть Терона вовсе, предпочла бы не выбирать между объятиями и метким ударом меча. Не того ли самого, что оборвал отцовскую жизнь?       Домой нельзя — мама непременно заметит, непременно спросит, непременно дознается до правды, и Терону нечего будет ответить ей, а ужас и ненависть из родных глаз никуда не исчезнут.       Пусть хоть сегодня поспит спокойно, без бездны, разделённой на двоих.       Он тихо скребёт костяшками пальцев по старому дереву — и почему Тамлен никак не подлатает оставшийся от родителей аравель?        — Ну вы шум подняли — старик Айлен хотел уж идти разнимать! — Тамлен резво показывается из-за полога, а в руках у него резец и нечто, похожее не то на уродливую галлу, не то на красивого паука. Наверняка ещё не ложился — мастерил подарок для Марен. — Что, дело к свадьбе? Тётка Ашалле к Хранительнице побежала выспрашивать, так что покоя тебе сегодня не видать!        — Вот и я о чём, — привычно усмехается Терон. — Пустишь переночевать? Всё одно завтра в дозор вместе идти.       Тамлен говорит много, но он не станет много спрашивать.        — Тебе на сундуке стелить, как обычно? — Тамлен проворно убирает с крышки сундука колчан со свежеоперёнными стрелами. — Только у меня из пожрать только чай и вчерашняя лепёшка.        — Не нужно, оставь себе на завтра.       Ему не хочется ни есть, ни пить, ему плевать и на паутину по углам, и на хрусткие деревянные стружки на полу. Он вытягивается на жёстком ложе и закрывает глаза.       Не думать.       Не слышать.       Не чувствовать.       На соседней кровати сонно вздыхает Тамлен, а из-за полога тянет ночью, лесом и травами — буйными, дурманящими, сочными, как в самый разгар лета.       Промозглой ферелденской осенью таких не встретить.       Да и над головой Терона больше не паруса и балки, а ночное небо — тоже летнее, высокое и тёмное, похожее на опрокинутую чашу драгоценной краски.       Меж переплетений крупных северных звёзд сияют яркие полные луны, освещая незнакомую лесную поляну и аравели вкруг неё, похожие на диковинных притаившихся зверей.       Тихий шелест нездешних деревьев мешается с весёлым смехом и треском костров, со звоном чаш перебродившего галльего молока.       Собранные вокруг костров столы ломятся от блюд, а среди счастливых лиц собравшихся нет ни одного знакомого.        — Где я? Что это за место?       Хрупкая белокурая девушка в зелёной мантии, кажется, не слышит Терона вовсе. Она несколько мгновений глядит сквозь него, сложив руки на поднявшемся животе, а потом улыбается — нежно, мечтательно, будто всему миру.        — А вот и ты, леталлан! — тянет она за рукав другую — высокую, плечистую, с тяжёлыми рыжими косами и тревогой на смутно знакомом строгом лице. — Идём же скорее, он будет говорить!       Он знает эту поляну.       Он знает этих женщин.       Терона охватывает беспокойство — неясное, почти не заметное, как упавшая на лицо паутина. Будь он на охоте — непременно насторожился бы и повернул назад, бросил бы без сожаления любую тропу. Милость Матери Галл не безгранична, а живой охотник принесёт Народу больше дичи, чем мёртвый.       Рыжая девушка — где он её видел? где? — тоже хмурится и качает головой. Она, верно, только вернулась с охоты или из дозора, не успела ещё сменить лёгкий кожаный доспех на праздничное платье, не успела отстегнуть ножны с мечом сильванова дерева.       Нет, всё-таки из дозора — охота в священную ночь Гиланнайн запрещена.       — Я… прошу тебя, леталлан! Он будет славить богиню! Идём со мною! Твой Терат уже там!       Рыжая девушка медленно кивает, и улыбчивый многоголосый хоровод тотчас же уносит их к кострам, смеху и музыке.       Терон шагает за ними и замирает, увидев отца — во главе одного из столов, в тени деревьев. Он улыбается таинственно и благосклонно, и лунный свет серебрит расшитые рукава его белоснежной мантии, отражается холодными бликами в навершии посоха, зажатого меж точёных смуглых пальцев.       Светит, но не греет.       Голоса сливаются в нестройный гул.       Отец чуть подаётся вперёд — благословить склонившуюся перед ним женщину с младенцем на руках — и тень неподвижного дерева тянется за ним, льнёт к плечам, как любовница, раскрывает ветви-рога над головой.       Терон смаргивает, но тень не пропадает. Она будто растёт за отцовской спиною — или из неё, будто ждёт чего-то в злобном торжествующем предвкушении.       На лице уносимого счастливой матерью младенца долго тлеет след призрачных когтей.       «Почему… никто не видит?» — хочет спросить Терон и не слышит собственного голоса.       Не слышит его и отец. Он рывком поднимается — статный, красивый, похожий на ослепительное божество утерянного Арлатана.       От света больно глазам, но Терон успевает заметить блеск кинжала в широком белоснежном рукаве.       Успевает заметить каплю крови, сверкнувшую на смуглой коже.       Он знает, что эта капля не будет единственной.        — Нужно уходить! Сейчас же!       Крик застревает в горле.        — Дети мои! — говорит отец в тишине, укутавшей поляну подобно удушливому кокону. Голос у него сильный, глубокий, будто созданный повелевать. — Вот уже тысячу лет этой ночью могучая Мать Тварей покидает темницу Волка, чтобы одарить нас своей милостью!       Улыбка — неестественная, страшная — расползается по его юному красивому лицу, как гниль, а огромная тень за его плечом колышется, будто сотрясаясь в беззвучном исступлённом хохоте.       От чада костров слезятся глаза.        — Богиня выбрала меня, дабы говорить от её имени, — продолжает отец, поднимая к небу благословляющие ладони — сверкает в лунном свете узорчатое серебряное шитьё. — Она показала мне бездну и небеса, что суть едины, — его голос то рокочет подобно весенней грозе, то падает до шелестящего шёпота. — Я видел башни древнего Арлатана. Я видел озёра, в которых плескалось великое колдовство. Я видел землю, что принадлежала лишь Народу, свободному от оков.       По поляне прокатывается нестройный взволнованный гул. Отец не шевелится, прикрыв глаза и склонив голову к тени, будто выпрашивая ласку, будто черпая силы для…        — И так будет снова! — отец резко опускает ладони. — Приди же, возлюбленная госпожа моя!