Отражение в зеркале

      Рассвет гонит призраков ночи, заставляет если не исчезнуть, то отступить, слиться с тенями аравельных балок, спрятаться за плеском воды в тазу, затаиться в кривящихся углах рта.       А потом просыпается Тамлен. Он бегает по аравелю, будто ошпаренный колдовским огнём, гремит посудой, плещет водой.       Шумный, глупый, счастливый.        — Уф, отчего ты не разбудил меня раньше? Нужно было с вечера собираться! Ты не видишь мою куртку?        — Под столом.       А Теронова котомка — дома, и он идёт к своему аравелю, будто ступая по зубам Фен’Харела. Короткие двести семь шагов кажутся ему пыткой, недавняя решимость — или её подобие — слабеет, как изорванная зверем добыча, и Терон долго не находит в себе сил отодвинуть полог.       Что он скажет маме? Как посмотрит ей в глаза? Быть может, она ещё спит, и ему удастся схватить котомку, выскользнув в зябкий сумрак подобно вору или Ужасному Волку, что явился за душами смертных?       Или подобно той, кого Волк навеки заточил в самых тёмных глубинах бездны.       Половицы под ногами предательски скрипят.       Есть ли у него вообще право быть здесь?       Мама не сразу замечает его, неслышно стоящего в тени полога.       Терон видит, как она поднимает голову от шитья, как мгновенный ужас на её лице сменяется почти покоем, болезненная гримаса — вымученной усталой улыбкой, но взгляд по-прежнему остаётся цепким и напряжённым. Должно быть, мама ищет в глазах Терона всполохи безумного чёрного пламени, а в сером сумраке за его спиною — непроглядную рогатую тень.       Он отворачивает лицо, не в силах выдержать её взгляд.        — Доброе утро, сынок.       Пусть сын зверя, пусть зверь сам, но он никогда не обратит клыков против своего стада.       «Я не он, поверь мне, поверь!» застревает в горле.       Слова не убедят её, а его знание не затворит ран, что сочатся старой кровью вот уже двадцать зим.        — Доброе, мамочка. Как ты себя чувствуешь? — срывается с непослушных губ. — Я вернусь лишь завтра утром, может, сказать Айлену, чтоб занёс тебе ещё зелья?        — Не нужно, дален. Хранительница уже исцелила меня.       Её взгляд теплеет, и она снова опускает глаза к работе — расшитым зелёной нитью перчаткам, которые Терон снова оставит на сундуке.       На этот раз — обязательно.        — А ещё она принесла… благую весть.       Терон замирает в полшага от котомки.        — Хранительница поведала, что ты обещал добыть шкуру для Мерриль, а она согласилась соединиться с тобою перед ликами Творцов. Я так рада за вас, дален!       Старая лиса! Кому она ещё солгала? Да его же теперь ославят перед всем кланом, вздумай он отказаться!        Впрочем, будь Терон Хранителем, он бы тоже не стал рисковать, тоже не пожелал бы отпускать охотника в чужой клан, пусть и союзный, тоже остерёгся бы из прихоти отнимать охотника чужого.       И тоже рассудил бы, что даже калечный союз способен порождать жизнь. Древний дар, что жестоко посмеялся над ним и Мерриль, может полноводной рекою разлиться в жилах их потомков, и лучше оставить их в своём клане, нежели дарить чужому.       Терон понимает, но в груди всё равно поднимается тёмное глухое раздражение:        — Что ещё сказала Хранительница?        — Только то, что Творцы благословили меня мудрым сыном, который чтит свой долг и непременно принесёт клану процветание.       Терон поднимает голову, прищурившись. Знает ли мама о грядущем союзе или… Хранительница рассудила, что ей нужнее глава охотников, нежели мать, которая легко простит единственному сыну своеволие?       Такое недоверие глубоко оскорбит маму, и на том можно будет сыграть.        — Мудрейшая Маретари, да хранят её Творцы, услышала не совсем верно, — отвечает он спокойно, украдкой коснувшись скрытого тканью куртки оберега, будто черпая силу в прихотливом переплетении клыков. Хранительница не отпустит его с миром, да и, видят Творцы, разве есть доблесть в бегстве от матери и себя самого? Но он ещё поборется за ту единственную, которая могла бы услышать без слов, вместе с ним подняться со дна смрадной бездны, породившей их обоих. — Мерриль мне не по сердцу, но я готов назвать женою другую девушку. Она… понравится тебе, вот увидишь.       Оберег доверчиво льнёт к коже. Отпустит ли Эллану Дешанна, не станет ли горевать мудрая Баше? Чем была та ночь для неё самой? Спасением, прощанием, началом нового? Согласится ли дочь мёртвого клана оставить тех, кто двадцать зим звал её сестрой и любимой дален? А если… всё же придётся уйти ему?       Мыслей много, они сдавливают голову, жужжат беспокойным роем, но Терон благодарен им, ведь они помогают забыть.        — Ты повздорил с Мерриль, дален, — всезнающе улыбается мама, — но милые бранятся — только тешатся. Знаешь, мы с моим Тератом тоже, бывало, грызлись, как волки за свои угодья, но потом…       Но потом случилась ночь Гиланнайн, и тебе не с кем стало спорить.       Скулы сводит болезненной судорогой, а завязки заплечного мешка не слушаются, выскальзывают из пальцев подобно вёртким степным змеям.        — Что случилось, дален? Ты сам не свой сегодня, — осторожно говорит мама, отложив шитьё — бисер вспыхивает в первых лучах солнца нестерпимым зелёным. — Что тебя тревожит?       Самая лучшая ложь — та, в которой есть толика правды, тебе ли не знать, мама?        — Я думал об отце, — глухо говорит он котомке. — Расскажи ещё раз, каким он был.