Отражение в зеркале

      Терон старательно рассматривает вытертый узор на завязках котомки, чувствуя упёршийся ему в затылок взгляд, знакомый с первых детских шагов, с первых робких вопросов.       Ненависть пополам с любовью.       Страх, сплавленный с надеждой.       Твари забытой бездны и пожранные ею тени.       Чужое дитя, что делит бездну вместе с нею.       Добыча зверя и его продолжение.       Девятнадцать зим он смотрел маме в глаза.       Смотрел, да не видел.        — Так вот оно что! — говорит вдруг мама, разбивая тишину. — Я должна была сразу догадаться, дален.        — Догадаться… о чём?       Слова выходят злыми и хриплыми, а воздух в аравеле кажется душным, как перед грозой.       Терон знает, что эта гроза сломает все невидимые стены, разнесёт в щепы все заслоны, сожжёт оборотнические личины диким огнём, оставит один на один… кого? Мать с сыном или добычу зверя с его отражением?       Страх снова сжимает горло медвежьими челюстями.        — Мерриль, ссора… — звякают о стол недошитые перчатки, а потом его пальцы накрывает тёплая ладонь. На то, чтобы не отдёрнуть руку, уходят силы. — Пойми, дар сам выбирает, кому открыться и когда явить себя миру, дален. К твоему отцу, да направит Друг Мёртвых его стопы, он пришёл в раннем детстве…       Терон непонимающе поднимает глаза.        — … к твоей невесте — в восемь зим…       Ну конечно, откуда бы ей знать? В тихих ласковых словах нет грома — ни спасительного, ни разрушительного, лишь хорошо спрятанный страх.       Липкий, душный, привычный. Наверное, так говорят шемлены со взращёнными в клети лесными зверями.        — … к славному Илорену из Андерфелса — в средине жизни, а кого-то — многих — и вовсе обходит стороной. Как долго ещё ты хочешь искать чёрную лисицу в безлунной ночи? Быть может, Творцы уготовили тебе… иное?       Терон криво усмехается. Он помнит дни, когда легенда о храбром Илорене, Хранителе из Андерфелса, что полжизни служил Народу простым охотником, стала для него надеждой. Заученный наизусть фолиант — чёрный, с тяжёлыми пожелтевшими страницами, на которых сказания о былом перемежались со схемами проклятий и целительных чар — он вернул Хранительнице лишь намедни, отправляясь на ту охоту.       Три дня или вечность назад.       Это слишком много.        — Я помню сагу об Илорене, мама, — бросает он, выдернув руку из её пальцев. — Расскажи мне об отце.       Мама тяжело вздыхает, вновь взявшись за шитьё. Костяная игла в её пальцах порхает, пронзая бисер и змеино-зелёную ткань, а слова льются сперва осторожными ручьями, потом — буйным водопадом.       Мама говорит о выжженных солнцем Священных равнинах и бескрайних Долах, о мудром Хранителе и его славной тихой дочери, что безоглядно полюбила пришлого Первого, рождённого среди хвойных чащоб леса Тирашан. О самом Первом, смуглом красавце, что гордо носил на лице печать Матери Галл, а силою духа и колдовства не уступал древним. О своём муже Терате, что одним из первых признал нового Хранителя, встал за его плечом, готовый оберегать.       Одним из первых принял слово забытой богини, одним из первых пал в ночь её торжества.       Терон видел. Терон знает. Терон помнит.       Мама вплетает ложь в правду, будто редкие бусины в вышивку — не то боится повязнуть в мелочах, не то силится обратить тьму светом, не то желает ненадолго воскресить в памяти тех, кого той страшной ночью навсегда забрал зверь.       Тех, кого она знала и любила двадцать зим.       Отражению и продолжению зверя среди них места нет.        — Твой отец погиб, защищая тебя и твою маму от шемленов, — досказывает мама, вновь отложив шитьё. Глаза её влажны, губы кривятся, как под пыткой. — Он был великим Хранителем. Он очень любил тебя, дален.       Терон снова отворачивает лицо, закусив губу до крови.       «Зачем ты лжёшь мне?» — он хочет крикнуть, хочет ударить кулаком по столу, сбросить нити и бисер на пол, но к чему спрашивать, если он знает ответ?       Пустыми словами беды не поправить. Только поступками.       — Что-то не так, дален? — спрашивает мама встревоженно. Не как грозная воительница, но как безмерно уставшая женщина, что каждый день видит бездну перед собою.       — Да нет, всё в порядке, мама, — медленно тянет он, по-прежнему не глядя ей в глаза. — Просто я люблю эту историю и хотел услышать её снова… от тебя. Ладно, мне пора заступать в дозор, а то Тамлен уже заждался!       Крепко обняв её, он хватает котомку и выходит вон.       Ближайший путь к Кабаньему Логу лежит через пастбище, Тамлен наверняка забежит поздороваться со встающей затемно Марен, а потому у Терона есть несколько мгновений.       Ноги сами ведут его к статуям Творцов, к той, от кого не спрятать ни страхов, ни сомнений.       К той, кому заранее открыты все тайны и помыслы.       К той, что — он чувствует это, знает накрепко, как собственное имя — отметила его печатью ещё в утробе матери.       Он вступает в каменный круг, привычно сбросив сапоги.       К статуям леса Бресилиан время было особенно беспощадно — их иссушали ветра, точили дожди, рубили мечи захмелевших от крови шемленов. У Защитницы Митал не хватает обеих рук, лик Диртамена почти стёрт, а Гиланнайн… Кто и зачем отсёк гордую каменную голову? Была то жестокая рука завоевателя или… древние взглянули в глаза своим богам и ужаснулись?       Он замирает перед изувеченной богиней, глядя поверх обрубка сильной шеи. Теперь не угадать, чьи черты придавал камню древний мастер и кто взирал на паломников с высокого постамента. Милосердная дева, создательница и заступница четвероногих братьев? Или жадная до крови матерь тьмы, чудовищ и первобытного ужаса? Что бросали древние к её каменным стопам — лесные цветы иль истёрзанную двуногую добычу? Кто доверчиво припадал к её коленям — тонконогие спутники Народа или кровожадные дикие твари, которых страшились даже боги?       Могло ли быть так, что Мать Галл и Мать Тварей суть едины?       Он падает на колени, касается лбом изрезанных временем стоп.        — Великая, я не знаю, кем ты была, кто ты есть и кем стала в заточении, — слова рвутся из горла отчаянным хриплым потоком, слёзы застилают глаза, стекая по подбородку. — Но, если осталась в твоём сердце хоть капля света, молю тебя, помоги мне… всё исправить, не стать таким, как он. Дай знак, если слышишь!       Тихий шорох над головой заставляет его запрокинуть лицо — но то лишь запоздалая сова, что уселась на точёном плече богини, как на ветке исполинского дерева.       Взглянув на Терона неподвижными жёлтыми глазами, сова расправляет крылья и тяжело поднимается в воздух.       Она летит в сторону Кабаньего Лога.