Отражение в зеркале

      Не кинжал и не жгучая пчелиная ловушка  — статуэтка исколотого желтоватого камня, тёплая, будто вынесли её из кострового жара, а не из тёмных пещерных глубин.       Будто живая.        — Что за?! А ну дай взглянуть! — вопит Тамлен, и голос его кажется глухим, будто со дна ущелья.       Прекрасная нагая женщина с витыми галльими рогами, будто застывшая в исступлённой первобытной пляске, между стремительными ипостасями, между девой и зверем, между небесами и смрадной бездной.       Лунный лик под её сильной стопою.       Причудливый излом ночных теней.       Дыхание пряного нездешнего ветра, навек замершее в камне.       Жар тянется вверх по ладоням, бежит еловыми иглами по хребту, жалит в темя огненной змеёй или горячим степным солнцем.       Жар отдаётся в сердце неведомым, смутно памятным или почти забытым.       Жар будто обращает кровь в его жилах бешеным горным потоком, будто срывает с глаз паучью сеть, и Терон смотрит, смотрит и не может отвести взгляд.       В пустых каменных глазницах — морская пучина и земная мощь, первый голос новорождённого зверя и его же предсмертный крик.       Она услышала. Она дала знак.        — Так где… вы нашли это? — наконец спрашивает он враз пересохшими губами.       Крестьяне сбивчиво говорят что-то о колдовской пещере за грядой, но он смотрит на диких тварей, вырезанных в камне за спиною своей Матери.       Мягкие заячьи уши.       Волчий вой и медвежий рык.       Могучий размах чёрных совиных крыл.       Кто-то ещё, огромный, бесформенный, припавший к её коленям, а ниже — истёртая вязь букв забытого языка.       Этот язык был древним ещё в ту пору, когда дубы леса Бресилиан пели песнь юности, в озёрах плескалось великое колдовство, а земля принадлежала лишь Народу, свободному от оков.        — Это же… письмо древних, да, леталлин? — выдыхает Тамлен, заглядывая через его плечо. — Шемлены почти отняли его у нас!       Почти. Народ останется Народом, пока помнит хотя бы осколки от осколков.       Пока есть в мире хоть один из оставленных древними тайников, спелёнутых Тенью.       Терон вновь осторожно сжимает ладони. Не нужно быть чародеем, чтобы чувствовать, как дышит в старом жёлтом камне колдовство, рядом с которым все обереги Хранительницы показались бы глупыми безделушками.       Слава Творцам, что чары ослабли лишь намедни!        — Мы… нет, не отнимали! — мотает головой конопатый шем. — Мы… эт самое, пойдём уже, а?        — А про пещеру вашу не скажем никому, честное благородное слово! — поспешно добавляет молодой, вдруг сжавшись под взглядом седеющего.        — Я знаю, — говорит Тамлен ровно и вкрадчиво, без рыка в голосе.       Шелест натягиваемой тетивы тих и оглушителен.       Терон инстинктивно хватает друга за рукав, но вдруг с пугающей ясностью понимает: расскажут.       Расскажут леди Винфор, лорду Дерогу, самому шемленскому королю.       Расскажут ради куска хлеба и горсти золотых монет.       Приведут к ставшему беззащитным тайнику рыцарей и запертых в башне чародеев, а те… сделают то же, что и всегда.       Отнимут древние знания, извратят, заклеймят чужими именами, заставят служить себе.       Или — не сумев разгадать — обратят пеплом и могильной пылью.       Этого допустить нельзя.       Разве для того богиня привела его сюда вперёд жадных шемленских владык?       Пальцы сами находят рукоять кинжала.        — Не щадить никого!