Отражение в зеркале

      Свет заливает собою круглый зал без дверей, перекатывается по полу мягкими полупрозрачными волнами, отражается в кристаллах завесного кварца, усеявших высокий сводчатый потолок.       Свет — зовущий, прекрасный, как башни утерянного Арлатана — кажется прохладным озером посреди иссушенной ветрами степи, глотком горного воздуха, наградой, что открывается лишь достойнейшим.       Даже отголоски древней боли тут ощущаются иначе, тише, будто через воду или толстое стекло.       Отступают перед светом или боятся его.       Свет будто откликается на его шаги, собирается в завихрения и образы.       В размётанный грозою утренний лес, в шум водопада и в заливистый смех Элланы.       «А вот и спрошу пред всеми, и Хранительницы твоей не испугаюсь! А что скажешь ты, Первый Сабре?» — беззлобно скалится она, потянув повод призрачной туманной галлы.       Быль то или сплетённая из чаяний небыль? У Терона будет достаточно времени на то, чтобы узнать. А пока он лишь тепло улыбается и протягивает руку — видение идёт рябью, будто потревоженная гладь ручья, разлетается брызгами, перетекая иным — его первыми нетвёрдыми шагами, теплом аравельных досок под стопой и ободряющей маминой улыбкой. Путь от стола до шкуры перед очажным кругом кажется предлинным, но мама терпеливо ждёт его, присев на корточки, а после подхватывает на руки и кружит, прижав к груди.       Почти счастливая.       Почти забывшая.       В горле снова встаёт горький колючий ком.       Когда-нибудь он расскажет маме.       Когда-нибудь после.       Сейчас у него есть дела поважнее старых ран.        — Тамлен! Леталлин!       Родной аравель размывается, сменяясь другим — незнакомым или почти забытым, тёмным, тесным, пахнущим смолою и еловой ветвью. За грубым сосновым столом, перед чадящей лучиной сидит согбённый старец с ликом строгим и когда-то красивым, будто лики древних, вырезанные в желтоватом дереве.       Старец травит ядом кинжалы, заливая отполированную до блеска звериную кость чёрным, тягучим, резко пахнущим.       Старец молчит и даже не смотрит в его сторону, но откуда-то Терон знает, что голос у него злой и скрипучий, а рука тяжела, как можжевеловая ветвь.       И больно отчего-то, и горько, будто старец тот ему родная кровь, и хочется заплакать, до боли стискивая маленькие кулаки, выкрикнуть в равнодушный лик:       «Дедушка, за что ты со мною… так»?        — Тамлен! Ответь мне! — снова зовёт он, зажмурившись, и отчаянный его крик становится сильнее горечи, сильнее удушливого страха, сильнее погребённой в бездне боли — не его, не чужой, но одной на двоих.       Терон шагает вперёд, и наваждение тает, а свет снова собирается в клубки и неверные переплетения, что тянутся по всей галерее от его средоточия — исполинского — в два шемских роста — зеркала у дальней стены, покоящегося на испещрённом рунами возвышении, в руках мраморных латников.       Не просто зеркала. Элювиана.       Хранительница рассказывала, что элювианы — быстрые пути древних, их глаза и уши — сияли лунным серебром, разгоняя любой мрак. И что они сгинули в погубившей Народ войне тысячелетия назад.       Что ж, не всем осколкам можно верить.       От света больно глазам.       В ослепительном серебряном блеске замершая перед зеркалом фигура кажется почти чёрной, как узор на оленьей кости, выжженный рукой мастера.        — Надеюсь, это стоило того, чтобы бросить меня возле лужи нечистот, — пытается пошутить он, тронув друга за плечо. — Ты что же, не слышал, что я тебя зову?       Тамлен медленно оборачивается и несколько мгновений пристально смотрит на него, будто вспоминая.       Словно успел забыть.        — Я… да, — говорит он как в полусне. — Кажется, я просто отошёл… на пару мгновений. Это место… оно будто знает, что я здесь! Оно показывало мне… всякое, — Тамлен опускает голову, устыдившись, а потом неловко трёт шею. — Прости. Как раз хотел вернуться и разбудить тебя, но зеркало… Ты был прав — то был лишь чёрный ход! Взгляни сам!       Терон хмурится, отводя взгляд. Отчего-то кажется, что выкованное древними лунное серебро отразит не только лик, но и душу — так, как есть, со всеми страхами и бесстыдными помыслами.       Отчего-то теперь особенно страшно увидеть исступлённую пляску смерти в своих глазах, страшно увидеть локоны, что рассыпались по вороту белоснежной мантии, по прихотливому серебряному шитью и каплям заговорённой злой крови.       Впрочем, мантия — это меньшее, к чему ему придётся привыкнуть.       Выдохнув, он поднимает голову.       Не лик в перетекающей туманом глади, но прекрасный подземный город, похожий на золотое видение, близкий и бесконечно далёкий в одночасье.       Истинный храм Фалон’Дина, скрытый в недрах гор, по ту сторону колдовского зеркала.       Наверное, весь прежний их путь был некогда частью жреческих испытаний, ведь после земного подобия загробных троп и рождённых Тенью наваждений божественный свет сияет много ярче. И можно ли по-настоящему принять бога, лишь нанеся на лицо его знаки, но не познав всех обличий — Матери Галл и Матери Тварей, милосердного Друга Мёртвых и их же беспощадного Властителя?        — Мы и правда нашли сокровище, — тихо говорит он.       Только вот неизмеримо жаль, что понять весь замысел древних смогут лишь чародеи, иные же, подобно Тамлену, увидят лишь похожие друг на друга галереи.       А ведь раньше каждый из Народа рождался с даром, каждый мог говорить с богами без тайны.        — Поверить не могу! Мы сделали это, слышишь? — смеётся Тамлен, по-прежнему не отводя взгляд от переменчивой сверкающей глади.        — Да. Но сейчас нам нужно возвращаться. Расскажем о находке в клане.       Ему вообще нужно о многом рассказать. Богиня и правда ответила на его молитву, а клан, что вот уже пятьдесят зим медленно умирает без дара, будто поражённый проклятием, — хмельной хагрен Пайвел как-то сказывал, что за победу над авварами Маретари заплатила богам страшную цену и будет платить впредь — наконец обрёл своего Первого. А скоро прибудет и Второй. Разве смел он даже мечтать о подобном?       А… Мерриль? Что будет с нею, несчастной, озлобившейся, почти одержимой? Впереди слёзы, обиды, несправедливость, но они что-нибудь придумают. Хранительница Дешанна искала следы клана Боранен тоже, и немудрено — у них нет Второго, а шестилетний Первый был представлен арлатвену лишь намедни. У Мерриль есть шанс.       В ином клане, с иным Хранителем…       Терон, верно, никогда не простит её, но ни один из Народа не заслуживает того, чтобы быть изгнанным в лес или к шемам.       Они причинили друг другу слишком много боли, но им обоим пора начать сначала. Порознь.       Кивнув своим мыслям, он отворачивает лицо от зеркала, всматриваясь в галереи света и тени за спиною. Интересно, вечер сейчас, ночь или уже утро?       Вновь странный звук — будто когти по камню или стеклу. Зверь или Тень?        — Тамлен, нужно торопиться.       Не получив ответа, он поднимает голову.       Успевает поймать оцепенелый от ужаса взгляд друга, устремлённый прямо в зеркало.        — Там… чёрное… увидело меня… поднимается… не могу…       Успевает заметить, как в лунной ряби густеет непроглядная чёрная гниль.       Успевает даже инстинктивно выставить янтарный колдовской щит, укрывая и себя, и Тамлена.       А в следующее мгновение их окатывает плеснувшая из зеркала зловонная чернота, будто рождённая самой бездной.       Как отвратительная река, вышедшая из берегов.       Щит идёт трещинами и разлетается беспомощной яичной скорлупой.       Рывок. Уклонение. Содранные в кровь ладони.       Чернота пожирает свет, будто волк — галлу, чернота заливает стены и каменный пол, отрезая их от ворот.       Где-то в черноте кричит Тамлен — мучительно, страшно, захлёбываясь, и крик его мешается с тысячей других, навеки врезанных в Тень.       Голодная чернота подступает и к Терону тоже, метит лицо и руки смрадными брызгами, но перед нею с рычанием вырастает знакомая серая тень, заслоняя.       Так же, как заслонила от оголодавшего зимнего медведя шесть лун назад.       Так же, как и всегда.       А потом приходит боль.