Отражение в зеркале

      Боль — нестерпимыми белыми всполохами перед лицом. Как отсветы молний над осенней степью, над излучиной неведомой северной реки.       Он помнит эту реку посреди Священных равнин.       Помнит строгого статного старца в зелёной мантии, помнит недоверие на дне его светлых серых глаз.       Помнит, что было после.       «Что ты делаешь, мой Первый?»       «Становлюсь Хранителем».       Старец угрожающе поднимает посох, но исполинский чёрный зверь оказывается быстрее.       Боль вгрызается в Терона медвежьими челюстями, рвёт когтями лицо и руки — там, где упали капли зловонной вязкой черноты.       Зверь воет в агонии, катаясь по полу пещеры, зверь скребётся изнутри.       Зверь хочет жить.       Чернота повсюду — на полу, на стенах, под кожей, она отравляет вены и стучит в висках пополам с кровью — вот-вот доберётся до сердца.       Нельзя падать в черноту.       Боль снова прошивает тело отвратительной судорогой, искажая и меняя что-то навсегда.       Нельзя дать ей победить.       Вспыхнувшее в его ладонях целебное пламя не отгоняет тьму, но облегчает боль, позволяя выдохнуть отравленными лёгкими, а после неловко перевернуться набок.       Больно. Будто он и правда побывал в когтях льва или виверна.       Или кого-то похуже.       Что случилось?       Глаза слезятся, жилы печёт неумолимый жар, как при лихорадке.       Что они сделали не так?       Почему?        — Тамлен! Аерон!       Воспалённые и словно бы иссохшие губы не слушаются, а слова выходят жалкими и хриплыми.       Пустая сытая чернота молчит, будто издеваясь.       Где они? Исчезли? Съедены? В зеркале, породившем черноту, похожем ныне не на божественный свет, но на затянутый пеленою глаз старика?       Терон пытается встать на ноги, но тут же падает, подкошенный слабостью.       Пальцы беспомощно скребут по застывшей черноте, похожей на копоть.       Одному ему не справиться. Нужно привести помощь.       Он снова поднимается, кривясь от боли в вывернутых чернотою мышцах.       Путь до ближайшей осквернённой колонны кажется пешим переходом через все Дикие земли, и Терон судорожно цепляется за опору.       Закрывает глаза, считая до шестидесяти, и снова идёт вперёд.       Падать нельзя — тогда у него уже не будет сил на то, чтобы подняться.       Третья колонна.       Пятая.       Не думать о бесконечных галереях и тропах впереди.       На выходе из бывшей галереи света он понимает, что есть звуки пострашнее тишины и неверных отголосков Тени.       Что-то щёлкает и скребётся в темноте, будто перекликаясь.       На дне смрадного колодца слепо шарит оживший мертвец, тянет вверх перебитые костлявые руки, скрипит оскаленной челюстью — демону нужно время, чтобы освоиться в новом теле.       Чернота ослабила Завесу, и скоро демоны хлынут сюда неумолимой рекой.       Тут много колодцев и много мертвецов.       И один чародей — раненый, испуганный, а потому уязвимый.       Идеальный сосуд.       Нужно спешить.       Ноги подкашиваются, и Терон падает на колени, судорожно цепляется за край колодца — мертвец рычит и щерит пасть, уставившись покуда слепыми провалами глаз. Кем он был — одним из Народа или пленным шемом? Что привело его на дно затхлого колодца — гнев Властителя Мёртвых или его милость? Умер ли он сразу или долго смотрел на кусок камня над головою, шепча молитвы пополам с проклятиями?       Могло ли быть так, что жрецы Фалон’Дина, желая защитить святыню, выпустили в мир нечто более страшное, чем тевинтерские легионы, а после запечатали врата изнутри, погребая зло под вязью защитных чар?       Пещера не была тайником, скрывавшим драгоценный осколок гибнущего мира.       Она была узилищем.       Боль снова скручивает внутренности, будто сплавляя их в единый отвратительный ком.       Собственный крик кажется отчаянным звериным воем, в глазах темнеет, а жадная пасть колодца опасно близко.       Терон отшатывается и тяжело валится на спину, встречаясь взглядом с изваянием бога, и чудится ему жестокое любопытство в пустых ониксовых глазницах. Как у мальчишки, что снова и снова заносит сапог над распластанным в пыли червём.       «Быть может, попросишь о милости Фалон’Дина?» — ослепительной вспышкой.       Три зимы назад Терон отказался от божьей милости, а сейчас его настиг божий гнев.       Вдруг не Гиланнайн, но Фалон’Дин привёл его сюда, дабы покарать за своеволие и непочтительность, за то, что предпочёл ему другую?       Вдруг его крылатая спутница была предвестником гибели?       Нет, здесь он не умрёт.       Выдохнув, Терон поднимается на ноги, вновь пускает по жилам целебный огонь.       Боль затопляет глаза, лёгкие, нутро, но ему всё равно.       Он бежит сквозь темноту, прочь от хищных крыл и острых когтей смерти.       Мимо царапающих камень мертвецов.       Мимо оставленных вечность назад меток.       Вверх, через переменчивые тропы и обелиски.       К живым.       Он не сразу замечает, что затхлый воздух галерей сменяется ночной прохладой, а бездушный блеск камня — светом далёких звёзд.       Терон вдыхает полной грудью и пошатывается, но чьи-то руки не дают ему упасть.       На него во все глаза глядит Эллана.