Отражение в зеркале

      Терон выпрямляется, глядя прямо в немёртвый глаз зеркала, подбирает с камней кинжал, заготовленный для иного.       Заговорённое отравленное лезвие не отнимет его жизнь.       Не сейчас.       Не раньше, чем сбережёт многие.       Он шагает вперёд в тишине, нарушаемой лишь горячим треском пламени да рокотом проклятой крови в ушах.       А ещё — униженным бормотанием плоскоухого, что просит о милости чужого шемского бога и его невесту, сожжённую на костре.       Тех, чьими именами шемы порабощали Народ и жгли Долы.       Тех, с чьего дозволения клеймили железом и травили псами его самого.       Терон брезгливо кривится, но ему нет дела до помойной крысы, которой никогда не стать гордым лесным зверем.       Нужно спешить, пока не вернулась Песнь.       Шуршат под сапогами песчинки черноты.       Терон оглядывается через плечо, вновь поймав неподвижный зелёный взгляд Мерриль, полный неверия и ярости.       Не будь колдовского паралича, она бы наверняка обрушила на Терона самые чёрные свои заклятия, но сейчас она не может даже говорить.       Мерриль видит в зеркале золотой город и башни утерянного Арлатана, но найдёт только тьму и могильный холод.       Наверное, она будет проклинать Терона до скончания веков.       Ну и пусть.       Она не должна получить зеркало.       Никто не должен.       Терон вкладывает в бросок всю силу, всю веру и всю мольбу, и послушный ему кинжал летит мимо тусклых колонн и залитых чернотою мёртвых барельефов, прямо в гибельную неверную рябь.       Для верности Терон снова ударяет лезвием по запястью и, отдав последние капли замешанного на крови дара, призывает вслед оружию огненные струи.       Пламя всегда побеждает смерть.       Едва коснувшись мутной глади, кинжал обращается в беспомощные обломки.       Сплетённые Тероновой волей огненные потоки разбиваются о зеркало, не причинив видимого вреда, вырастают стеною у подножья.       Из лёгких рвётся бессильный горький хохот.       Разве по зубам смертному врата в храм Властителя Мёртвых, ставший средоточием черноты?       Быть может, высший дракон смог бы сжечь их своим огнём, а клинки Тёмных-что-бьются-с-тьмою прогнали бы черноту.       У Терона нет ни того, ни другого, а его сил едва ли хватит даже на одно заклятие.       Он проиграл. Оружие и магия не раз подводили даже Творцов. Лук Андруил может сломаться, огонь Джуна — остыть, но лишь искусство Гиланнайн, переменчивое продолжение её плоти и крови, будет с нею всегда.       И с теми, кто удостоился её благословения.       Он не знает, что оказывается быстрее — мысль или погребённая в бездне привычка.       Он понимает лишь по собственной удлинившейся тени и по струпьям чёрной шерсти на ладонях.       По сотрясшей кости знакомой судороге.       По животному ужасу в маминых глазах — как тогда, ясной лунной ночью, пахнущей буйными лесными травами и жертвенной кровью.       Ждала зверя, мама? Он здесь.       Его мышцы и сухожилия рвутся, перестраиваясь, но он смеётся, и смех его — нет, не смех уже, а рёв — стелется под сводами гиблой пещеры, сотрясает затхлый горящий воздух.       Зверь просит крови и просит мести, и злоба его поднимается из смрадной бездны вместе с излюбленной личиной, стекает по заострившимся клыкам.       Это хорошо.       Он отряхивается, поднимаясь на искорёженные чернотою когтистые лапы, покрытые костяными наростами.       Устремляет налитый кровью взгляд к неподвижной добыче, отделённой от него лишь стеною огня.       Пламя ему — вода.       И он больше не оставит добычу, не убедившись, что с нею покончено навеки.       Властитель Мёртвых ждёт кровавого подношения — что ж, это подношение он запомнит надолго.       Он бросается вперёд, заносит лапу для удара.       На мгновение замирает, узрев в отражении немёртвого глаза звериный лик — искажённый чернотою, покрытый струпьями, язвами и кровавыми костяными шипами.       Лик твари, вернувшейся из бездны.       Пусть так, если звон проклятого стекла под его лапами похож на отчаянный вопль терзаемой добычи.       Удар, другой — чтоб наверняка.       Звон неподатливого стекла мешается с треском пламени и бессильным яростным воем Тени.       А потом что-то больно бьёт его под ребра.       Он успевает обернуться.       Успевает заметить бледное лицо плоскоухого и его руки, вытянутые в неумелом броске.       Успевает перевести взгляд на мамин меч, торчащий из собственной грудины.       Он тяжело валится назад, в ревущее пламя, погребает под собою зеркало, и оно наконец не выдерживает, разлетаясь тысячей чёрно-белёсых осколков.       А потом пропадают пещера и зеркало, пропадают пламя и жгучая ненасытная боль, сменяясь белой шемской крепостью и полем брани за нею.       Он видит несметные орды тварей, наступающих из Диких земель.       Над ними возвышаются рогатые чудища, похожие на холмы и демонов Гордыни разом, и земля дрожит под их гибельной поступью.       Стрелы да укусы свирепых псов для них подобны назойливой мошкаре.       Стройные ряды шемских рыцарей ломаются под их натиском.       Обезумевшие кони сбрасывают седоков.       Магия смертных чародеев уступает чёрному колдовству моровых Хранителей.       Гибнут лучники, бегут вчерашние крестьяне.       Кровь мешается с чернотою.       Твари с победным клёкотом волокут по земле мёртвого шема в короне и золотом доспехе.       Горит на вершине башни сигнальный огонь, который уже некому заметить.       По опустевшей равнине неприкаянно бродит исполинский чёрный волкодав, ищет что-то — кого-то? — меж гнилостной крови, мертвецов да поверженных обломанных знамён. А отыскавши — бросается по следу, навострив уши в безумной, неправильной надежде.       Тьма шествует по горам и долинам, оставляя после себя лишь смерть, пепел и уродливые капища.       Обращает живых своим подобием, а опустевшие замки и сёла — отвратительными гнёздами.       А волкодав находит средь мёртвых земель своего человека — сухощавого белокурого чародея со злыми глазами и чернотою в жилах.       Находит живым.       Бросается к нему, едва не сбивает с ног, ставит лапы на острые плечи.       Чародей хрипло смеётся, будто боясь поверить, а после несмело обнимает собачью шею.       В том чародее почти нет света, но он сражается с тьмою.       За милость он платит милостью.       За зло — злом ещё большим.       Он без сожалений отдаёт чужую жизнь в обмен на тайное знание — для того, чтобы спасти жизни многие.       Терон не знает, что выбрал бы на его месте.       Чародей лжёт врагам.       Порой — братьям и сёстрам по оружию.       Но никогда — бледной рыжеволосой девушке, в глазах которой плещется штормовое море.       Он идёт вперёд, вслед за долгом, он ищет союзников там, где только можно — в уцелевших шемских замках, в затхлых подземельях дургенлен, даже в переплетениях самой Тени.       Терон знает, что шемы никогда не назовут чародея своим Хранителем и не возложат венца на его чело.       Но этому чародею не нужен венец, чтобы править.       Он вселяет надежду в отчаявшиеся сердца — сперва малого отряда, потом — объединённой армии живых.       Шемов.       Дургенлен.       Воинов Народа.       С шемской королевой он говорит как с забывшей своё место продажной девкой, а с невзрачной юной Хранительницей — как с равной.       Он, шатаясь от ран и усталости, без страха смотрит в злобные глаза крылатой твари — могущественной, всё ещё опасной, но раненой, раненой тоже! А потом, кивнув верному псу, подхватывает с земли колдовской меч и бросает его вперёд, почти не целясь.       Из-за моровых туч появляется солнце, и Терон слабо улыбается вместе с неведомым чародеем.       Четыре раза объединённые силы живых прогоняли тьму.       Прогонят и в пятый.       А потом видение пропадает, сменяясь иным.       Терон видит кривой рог луны над стоянкой у Расколотой горы.       Видит кровь, и камень, и жатву, и детский плач по клыкам чудовищного пса.       Видит искажённое яростью лицо шемской ведьмы, а рядом с нею, бок о бок, как подруга иль любовница…        — Мерриль, нет!       Он возвращается в пещеру, в смрад палёной шкуры и жгучий жар.       Плоскоухий суетливо помогает Фенарелю подняться.       Джунар что-то горячо втолковывает маме, указывая непослушным пальцем в Теронову сторону.       Никто из них не смотрит на Мерриль, что — бледная, раненая, едва отошедшая от паралича — медленно тянется к осколку элювиана.       А потом пламя смыкается над Тероном хищными совиными крыльями, и он не видит более ничего.