Отражение в зеркале

       — Сынок! Дален!       Рвать. Терзать. Уничтожить.       Слабеющей воли хватает на то, чтобы отступить в последнюю галерею, потянуть на себя створки тяжёлых рунных врат.       Но ни заклясть, ни даже просто затворить их Терон уже не успевает — из чёрного лаза вырастают знакомые фигуры.       Мешающие, чуждые, отвратительно живые.       Они замирают, уставившись на него, и несколько долгих мгновений кажутся полной боли вечностью.        — Терон? — наконец осторожно спрашивает Джунар, не снимая пальцев с тетивы.       Плоскоухий чужак прячется за его плечом, готовый сбежать.       Фенарель и Мерриль молчат, а потом недоумение на их лицах сменяется узнаванием, а узнавание — страхом.       Они пришли за соклановцем и братом, но нашли лишь отвратительную моровую тварь.       Впрочем, мама наверняка видит иное.       Она видит взрезанные до предплечий руки.       Видит безумную пляску смерти в чёрных глазах.       Видит капли заговорённой злой крови на каменном полу.       Рвать. Терзать. Уничтожить.        — Все назад! — кричит мама. Она каменеет лицом, выхватывая верный клинок сильванова дерева. Тот самый, что оборвал его жизнь тогда, колдовской звериной ночью, на опушке глухого орлейского леса. — Это уже не наш Терон!       Улыбка Властителя Мёртвых над её головою похожа на оскал.        — Я знала, чувствовала, что ты вернёшься, Хранитель Махариэль! — безжалостно шепчет мама, удобнее перехватив оружие. — Что ты сделал с Тамленом?       Кажется, она спрашивает что-то ещё, но гневный её голос теряется за грозными переливами Песни.       Песнь велит уничтожить их, разорвать слабые глотки, обнажить мясо и кости, но постараться сохранить жалкие жизни смертных женщин, сделав их могущественными матерями чёрных орд.       Тьма даст им новую суть, новую цель, новый смысл.        — Бегите, пока можете! — кричит он, пятясь к проклятому зеркалу, и слова его мешаются с рычанием и моровым хохотом.       Хранителю тьмы не нужна речь для того, чтобы обрушивать на живых свои орды и чтобы нести Песнь извращённого божества.        — Здесь всё закончится, Хранитель!       Мама бросается к нему, и меч в её руках горит холодной яростью.       Терону становится страшно, когда на его пальцах тоже вспыхивает гибельное дикое пламя.       Рвать. Терзать. Уничтожить.       В последний миг он обращает разящее заклятие высокой огненной стеною, что вырастает между ним и товарищами — вверх, вверх, вверх, не погибелью, но охранительной преградой.       От пламени больно глазам, а крики, проклятия, ругань доносятся словно бы издалека.       Совсем рядом проносится Джунарова стрела.        — Создатель и всеблагая Андрасте, спаси и помилуй, — суеверно шепчет плоскоухий, что — кто бы сомневался! — скорчился у ног Властителя Мёртвых жалким трясущимся комком.       За плечами Мерриль больше не роятся клыкастые демоны — теперь они, занявшие тела мертвецов, карабкаются вверх из колодцев, наступают нестройными рядами, подволакивают перебитые ноги, тянут к Терону кривые иссохшие пальцы.       Терон не видел, чтобы Мерриль в клане обращалась к некромантии, но звать мёртвых, потому что не слышат живые — это так на неё похоже!       А может, это Властитель Мёртвых даёт силы той, что носит знаки продолжения его чёрной души.       Терон разводит руки в стороны, и послушное им пламя устремляется к мервецам, вгрызаясь в их тела голодными челюстями, убивая во второй раз — уже окончательно.        — Я сказал: уходите! Сейчас!        — Тебе не победить!       Мама и Фенарель заносят клинки для броска.       Джунар тянет из колчана стрелу.       На чёрном навершии посоха Мерриль зреет смертельное проклятие.       Инстинкты оказываются быстрее мысли, и четыре тела тяжело оседают наземь, скованные колдовским параличом.       Глухо звякает мамин меч, упавший куда-то рядом с плоскоухим, а вслед за его затихшим лязгом приходит мысль — пугающая, страшная, гонимая с самого начала, противоестественная и правильная в одночасье.       Терон Махариэль всё равно погибнет, как только родится Хранитель чёрных орд.       Но если это случится сейчас, Властитель Мёртвых обрушит свой гнев лишь на одного смертного, пришедшего на его Тропы.       Лишь одну душу пожрёт, проглотит, уничтожит навсегда.       Остальные будут жить.       Выдохнув, Терон выкладывает перед собою кинжал, щедро заливает лезвие ядом — чтоб наверняка.       А потом перехватывает взгляд Мерриль, устремлённый куда-то за огненную стену, поверх его головы, сквозь бывшую галерею света.       В проклятое зеркало, что ведёт в храм, ставший узилищем.       В прекрасный золотой город, обращённый средоточием черноты.       Нельзя, чтобы оно попало в руки Мерриль.       В руки живых.