Деревенские приключения Гришки Оборина, нереальные, но вполне вероятные

      Факт того, что Грегори остался в Кочках, не подтолкнул их отношения с Лёней, а наоборот, будто назад откатил. Лёня не сторонился, но, если им доводилось пересекаться, чётко выдерживал дистанцию, следил за каждым своим словом и жестом — настолько очевидно для Грегори, что это капец как бесило.       Пелагея Степановна же нарадоваться не могла такому повороту, даже помолодела, строя каждый день новые планы.       — Внучок, пока не уехал, сколоти лестницу новую… Мабуть, пригодится…       — Ба, — застонал Грегори, — ну куда ты лазить собралась по лестнице?       — Нехай будет. А то как в хозяйстве без лестницы…       Грегори пообещал посмотреть в гараже, переоборудованном под склад всего «нужного в хозяйстве», из чего можно сколотить лестницу. Но расслабиться ему не дали:       — Гриш, мож, индюшек возьмём? Мяско у них хорошее. Да только я за ними не убегаю. А тебе с твоими ножищами длинными в самый раз…       — Слышь, Гришань, а раскопай-ка мне вдоль межи грядочку — арбузов натыкаем, я у Маньки семечками разжилась. Лето жаркое будет — чай, вызреют.       От покупки индюшек он отбивался вяло, пытаясь тонко намекать, что до конца лета оставаться не планировал. Но, услышав, что зверь-птице, которая может за пару месяцев вымахать до размера взрослого макака, ещё и перья на крыльях рубить надо, вмиг стал категоричным. Красноречие Грегори активизировалось, подпитываемое не столько страхом перед пернатым гигантом, сколько ужасом перед экзекуцией, которую придётся творить собственными руками. Взял лопату, показывая тем самым, что этот пункт из бабушкиного списка «важных дел» отклонён в первом чтении, и пошёл в ту сторону на огороде, куда указала клюка, пока Пелагея Степановна новые гениальные идеи не сгенерировала.       Как там в стишке было? «Вот что такое Первомай — бери лопату и копай». Только почему-то нигде не упоминалось, что в сланцах этого делать не стоит? Грегори заменил их на мартинсы (Лёня всё-таки вернул обувку), но земля от этого мягче не стала — приходилось висеть на лопате как то чучело, стараясь всем своим весом вогнать штык глубже. Он кряхтел, пыхтел, пытаясь приноровиться к скользкому древку и непривычной работе. Скинул майку, завязав её на голове, и остался в одних коротких джинсовых шортах, таких коротких, что спереди были видны мешковины карманов. Опёрся вытянутой рукой на лопату, прикидывая, сколько ещё нужно ковырять целины под эти долбаные арбузы, выиграв тем самым пару минут передышки. И чего сразу с отцом не уехал? Понадеялся… А на что надеялся-то? Вон, бегает от него бесячий Лёнька, как от прокажённого. Ведь понравился ему тот поцелуй — Грегори был в этом уверен, так что не так?.. Но первым он теперь точно не полезет, хватит и одной инициативы, не было ещё прецедента, чтобы Грегори с голоду на мужиков кидался, тем более на хлыщей деревенских…       За мыслями работа спорилась: Грегори, поймав ритм и войдя во вкус, ковырял землю не хуже трактора. Вспотел от усердия, подсыхающую под ветерком и солнечными лучами кожу на спине щипало от соли, отчего ощутимо зудели области плеч, вдоль позвоночника и поясница, будто по ним наждаком водили.       — О-о-о, заставь дурачка богу молиться… — Пелагея Степановна материализовалась за спиной внучка буквально из воздуха. — Вот это ты бахчу раскопал! Мне же пару лунок надо было всего…       Не выругаться вслух ему помогли пересохшее от работы горло и одышка. Он тяжело облокотился на черенок, окидывая взглядом плоды своего тяжёлого труда. Зато теперь Грегори может гордиться тем, что на себе прочувствовал термин «закопался».       — Бросай ужо, — махнула бабуля рукой, — вечером, как жара спадёт, потыкаю семечки.       Грегори, закусив губу, надсадно пыхтел, укоряя себя в необдуманных затратах физических сил. Упыхался как чёрт, а оно даже не нужно было, оказывается, в таком объёме. Сдёрнул с силой майку с головы, вымещая на ней злость, тряхнул головой, подставляя под ветер спутавшиеся кудри. На секунду ему показалось, что за соседским забором мелькнула стриженая голова бесячего Лёньки. Прищурился, вытянул шею, силясь рассмотреть сквозь просветы между досками поджарую фигуру, но никого не увидел. Где-то на грани интуиции и сокровенных желаний выползло, что спину его, пока он копал, совсем не соляной наждак терзал, а чужой взгляд оглаживал, будто широкие мозолистые ладони. Стоило Грегори только подумать о таком, мурашки, словно муравьишки из разворошённого муравейника, устроили хаос на его чувствительной шее. В сердцах повёл плечом, прогоняя наваждение и непрошенные мысли.       В доме, поймав своё отражение в большом зеркале коридора, Грегори даже языком прицокнул. Не в самолюбовании дело, он реально сейчас выглядел аппетитно: кожа, успевшая стать золотистой от загара, влажно блестела от пота; шорты, созданные будоражить фантазию, скорее провоцировали пощупать, чем скрывали упругие ягодицы; кудри, пусть и спутавшиеся от ветра, прилипли к шее и вискам; взгляд тёмных, как кофейные зёрна глаз, блестящий, хоть и уставший. Как будто сексом занимался, а не на огороде вкалывал.       Зато наутро Грегори стало не до праздных терзаний: поясницу ломило, всё тело от непривычных нагрузок (фитнес ваш по сравнению с работой на огороде — детский лепет) ныло так, словно кто из мышц сплёл макраме. Если вчера он выглядел как после секса, то сегодня Грегори чувствовал себя как после секса. Жаль, что только наполовину: боль в пояснице была, а тяжёлые яйца так и остались без разгрузки.       Встать с кровати получилось только с третьего раза. Приковылял, охая, в летнюю кухню, позаимствовав бабулину клюку, оставленную хозяйкой у калитки:       — Почему я не умер вчера?       — Эк тебя скрутило! — всплеснула руками Пелагея Степановна. — Неужто радикулит?       — Дебильный фактор роста*! — сумничал Грегори, медленно опускаясь на стул.       Бабушка кивнула, мол, всё понятно с тобой, поставила перед ним тарелку с омлетом, не переставая взволнованно причитать, а после завтрака прогнала обратно в дом отлёживаться. И ведь не объяснишь, что, наоборот, полезно на мышцы нагрузку дать.       Воздух в Кочках был какой-то особенный, или мозг уже привык, что жизнь в деревне не способствует праздному времяпровождению, но, поворочавшись с боку на бок на мягкой кровати, выискивая оптимально удобную позу для ноющего в отходняке тела, Грегори понял, что мучается угрызениями совести — тем чувством, которое вся семья считала безвозвратно им утерянным. Боль болью, но ведь бабуля там одна на хозяйстве осталась, шаркает своими ножками, клюкой постукивает, хотя именно ей лежать надо, а у него вон дел за гланды, лестница ещё не сколочена…       — Не могу я лежать, — безапелляционно заявил Грегори, возвращаясь в летнюю кухню, где Пелагея Степановна под чашку ароматного травяного чая ознакамливалась с новостями из передовицы местной газеты «Гудок», — так ещё хуже. Двор, что ли, подмести.       — Да что ж тебе неймётся?       Видя, что бабуля идти ему навстречу не пытается и раздачи заданий ждать не стоит, Грегори поковылял к гаражу, в котором давно собирался провести ревизию. Покопался в сваленных у стены остатках разношёрстного пиломатериала, определяя, что из них может пойти на лестницу. Отложил пару брусьев навскидку одного размера, с досками для перекладин было сложнее. Спина снова заныла, намекая, что наклоняться сегодня лучше не стоит. Вытащил из-под широкой лопаты для чистки снега старую метлу и, как и собирался с самого начала, принялся разводить пыль во дворе.       — Так, всё, — бабуля приближалась к нему, резко размахивая свободной рукой, — закругляйся. Я договорилась, сейчас тебя полечут.       Грегори не успел возмутиться, как вместо метлы Пелагея Степановна сунула внучку в руки свёрток с чистыми вещами и стала теснить его к калитке. Он пытался уворачиваться от её на удивление сильной руки, ощутимо подталкивающей его в спину.       — Да куда идти-то, объясни толком?       — К Лёньке иди. Он тебя прожарит, и всё как рукой снимет.       Ноги Грегори вмиг стали ватными. От этого «прожарит» заранее кинуло в пот и слюна стала вязкой. Он тряхнул головой, стараясь угомонить расшалившуюся фантазию, подкидивающую кадры «прожарки», как умелый крупье карты. За гранью реальности и понимания находилось то, что Пелагея Степановна могла сама сосватать его за соседа. Да нет, не может быть… Двусмысленность бабулиной фразы закрутила все внутренности Грегори в тугую спираль. Стоило бы рассмеяться, показав, что оценил эту шутку юмора, но не смог, поддавшись на глупейшую провокацию наивности под названием «а вдруг»…       Грегори плёлся вдоль улицы, видя в расплывающейся картинке будничного дня лишь поджидающего его возле своей калитки Лёню. Остальное отступило за ненадобностью, растворилось, будто специально выводя на передний план ленивый прищур телячих глаз, в котором Грегори пытался найти ответ на один единственный вопрос: что с ним сейчас будут делать? Чётко знал, чего хотелось, но здравомыслие его не настолько покинуло, чтобы уверовать в розовых единорогов, а уж тем более в то, что Лёня проводит сеансы массажа простаты, леча таким образом мышечную боль.       — Я думал, бабуля приврала, — вместо приветствия сказал сосед, как только Грегори приблизился к нему, — а ты и вправду еле ногами перебираешь.       — Не знал, что ты спец по массажу. — Грегори хотел, чтобы его фраза прозвучала иронично, но на деле вышло немного пошловато, будто либидо решило выйти из спящего режима именно теперь.       — Не-е-е, — с улыбкой отмахнулся Лёня, пропуская феромоны Грегори через себя, как через сито, — массаж — это не ко мне. Могу только прожарить и всё.       Грегори задохнулся от внутреннего спазма. Да что ж это делается сегодня?! И этот туда же со своей «прожаркой». А Лёня как ни в чём не бывало продолжал:       — Я не стал кочегарить сильно… — «Кочегарить… Ёбушки-воробушки, издеваешься, что ли?..» — вспыхнул ушами Грегори, представляя ту самую кочергу. — Сейчас оно тебе ни к чему, помаленьку надо…       Помаленьку… с оттяжечкой… Пиздец, приплыли! Так и подмывало спросить в лоб: «О чём, ты, блядь, вообще?!» Грегори чувствовал себя тем самым озабоченным, который на каждую фразу додумывал скрытый сексуальный подтекст. Ничего не мог с этим поделать, потому что себе-то он не боялся признаться — именно за этим он остался в Кочках: за возможность быть «прожаренным» бесячим Лёнькой Палкиным и его «кочергой».       Лёнька в неизменных карго и растянутой майке, мотнул головой и направился вглубь своего двора:       — Не уверен, что тебе понравится моя убогая баня…       Баня! Так вот в чём дело, а он уже раскатал свои губёшки. Грегори еле удержался, чтобы не шлёпнуть себя ладонью по лицу, воспроизведя популярное эмоджи. Выдохнул от облегчения, что всё встало на свои места, хотя тонус в паховых мышцах от близости Лёни так быстро отступать не собирался. Но в предбаннике, увидев, что тот тянется к застёжке своих штанов, насторожился, выпучив на него глаза:       — Ты что со мной пойдёшь?       — А ты там один собрался сидеть?       — Ну-у-у… — затянул Грегори, сбитый с толку.       Что он мог сказать? «Ты не должен идти, потому что рядом с тобой мне тяжело сдерживаться»? «Мы же должны быть там голыми!» Зато Лёня явно не сомневался и не терзался, раздевался механически и быстро, как в армии после отбоя. Видимо, его сложившаяся ситуация не напрягала, как и не волновало присутствие Грегори, который с силой сжал челюсти, коря себя за излишнюю эмоциональность. Растёкся лужицей перед этим чурбаном. Да фиг Лёньке, а не филе а-ля Грегори на блюдечке! Не всю гордость на бревне в том поцелуе оставили.       Завернувшись в принесённую простынь на манер римской тоги, Грегори смело шагнул в парилку вслед за хозяином. И тут же закашлялся от обжигающе горячего воздуха вперемешку с паром. Попробовал дышать носом, но было ещё хуже — вместо лёгких раскалённый воздух проникал сразу в мозг. Лёня, обёрнутый на запа́х полотенцем, державшимся на его бёдрах за счёт липучки, сидел на самой верхней третьей полке и выглядел таким умиротворённо-расслабленным, будто медитировал. Грегори с удовольствием бы остался на нижней, но из упрямства вскарабкался на среднюю.       Сидеть в молчании было не тяжело, но пипец как скучно. На Лёню старался не смотреть, потому что голый рельефный торс другого мужика, влажно блестящий от пота, — то ещё испытание для его самообладания, тем более, если этот мужчина — тот, к кому тебя так тянет. Понятно, что Грегори не юнец в пубертате и выдержит, но от греха подальше решил подстраховаться. Оставалось только головой вертеть, да доски вагонки в обшивке парной считать.       Лёня зашевелился, вытащил из таза заранее запаренный веник и от души сбрызнул камни, поддавая больше пара.       — Ты чего творишь? — пискнул на высокой ноте Грегори, чувствуя, как по спине пошла волна огненно-влажного воздуха.       — Нормально, — бодро рявкнул тот, продолжая окроплять водой с веника ещё и стены.       Вместе с паром маленькую комнату наполнил аромат листвы, и Грегори на автомате втягивал в себя этот умопомрачительный запах, пока хватало дыхалки, стараясь впитать как можно больше. Воздух уже не казался таким удушающе-смертельным, превратившись в хорошо прогретое одеяло, в которое его заботливо укутали.       — Кайф, — честно признался он, переводя дыхание и блаженно прикрывая глаза.       — А то, — поддакнул Лёня и довольно хмыкнул.       Разнежило знатно, Грегори в полной мере ощущал, как расслабляются мышцы, напитанные живительным теплом. Глаза сами по себе закрывались, будто он не спал несколько суток. Лёня с видом профи скомандовал «на выход», чуть ли не выталкивая поплывшего Грегори в предбанник. Он зачерпнул в пригоршню воды, плеснул себе в лицо, позволяя беспрепятственно стекать ручейкам по пышущему жаром телу. Капли цеплялись за острые тёмно-вишнёвые соски, будто боясь сорваться вниз, на чётко очерченный пресс, к ямке пупка, на самом краю которой примостилась точка-родинка. От такого зрелища Грегори вмиг взбодрился, потянулся к крану, и, сталкиваясь с чужими пальцами, засунул, свои ладони под ледяную упругую струю, чтобы следом активно плескать на себя, не разбирая, куда попадёт. Не отпускало, нутро как на углях распалялось желанием. Еле дождался, пока Лёня отойдёт от крана, и влез под струю уже головой, не стыдясь ухая в голос от холода.       На правах хозяина Лёня принялся звенеть чашками, разливая травяной чай. Грегори сел за дальний от него конец небольшого стола, жалея, что расстояния между ними всё равно чуть больше вытянутой руки. Первую чашку он осушил в два глотка, молча протянул пустую тару Лёне, намекая на добавку. Чтобы отвлечься до конца, он, аннулируя свою же установку не идти на контакт первым, заговорил:       — Сколько ни пытался, но не могу тебя вспомнить. — Заметив немой вопрос в глазах Лёни, пояснил: — В детстве. Я же приезжал сюда — точно помню, и не один раз… Дом ваш помню, пруд, даже черёмуху кривую возле колодца…       — Ты чудной был мелким, — улыбаясь куда-то поверх своей чашки и не поворачивая к Грегори головы, выдал Лёня. — Сам чернявый, кудрявый, а одет во всё беленькое: матросочка, шортики, гольфики… Выведут тебя к палисаднику, и ты стоишь, как истукан, глазюками по сторонам водишь…       — Ты придумываешь! — возмутился Грегори.       — С чего бы? — он был категоричным и даже позы не сменил. — У меня провалов в памяти нет. Бесил ты меня…       — Я?! — Грегори ткнул в себя пальцем и даже вперёд подался от удивления.       — Ну, — подтвердил Лёня. — Бабка моя, царство ей небесное, постоянно умилялась на тебя и приговаривала: «Какой ребёнок — умненький, чистенький, послушный. Не то что ты, чертяка вертлявая». Да уж понятно дело, я-то возле калиточки не топтался, да и за ручку по деревне меня никто не водил… Ну вот я и решил…       На самом интересном месте, когда Грегори в предвкушении рот раскрыл, тот вдруг замолчал и со скучающим лицом принялся чай сёрбать.       — Это ты мне так мстишь? — не сдержавшись, выпалил он.       — В смысле? — выставились на него в удивлении телячьи глаза.       — Хули замолчал на самом интересном?       — А-а-а, так чай пью… — и снова хлёбнул.       — Бля-я-я, и кто ещё после этого бесячий?       Зашли в парилку второй раз. Лёня стал словоохотливым, не таясь делился своими детскими проказами. Как, замыслив каверзу, исхитрился заманить мелкого Грегори на выгон собирать дохлых лягушек, а потом они играли в догонялки, только Лёнька бегал босиком, а тому пришлось гонять в фильдиперсовых башмачках, которые скользили по траве не хуже коньков.       — Ох и угваздался же ты с ног до головы: шорты на заднице зелёные от травы, матроска в подтёках от сока одуванчиков, коленки в ссадинах, а когда волок тебя зарёванного обратно домой, ты ещё и умудрился чуть ли не по колено в коровью лепёху встрять. Транда пришла твоим сандаликам! — Лёня смеялся так искренне, открыто, что невозможно было не улыбаться в ответ. — Да-а-а, это сейчас смешно. Отходила меня тогда бабуля хворостиной по жопе так, что сидеть не мог. Уж сильно она боялась, что твой отец ругаться будет на неё из-за меня. Но дядь Емеля ничё так мужик, ещё и заступаться пришёл, когда я ревел во дворе во всё горло.       Грегори стало тоскливо от того, что он ничего из этого не помнил. Лишь смутные обрывки, и чёткое понимание, что деревня Кочки — это родное, тёплое, безопасное, наполняющее сердце радостью… Его с пяти лет по всяким кружкам да репетиторам таскали. А когда в школу пошёл — вообще света белого не видел: английский, рисование, музыка, лёгкая атлетика. Какая уж тут деревня, если даже на каникулах его отвозили в профильные лагеря с углублённым изучением всякого нужного в жизни, а с тринадцати лет вообще в закрытую школу запёрли. Что ненавидел своё детство и ощущение безропотно подчиняющегося ребёнка. Что любую свободную минуту хотелось только одного — лежать на кровати тряпочкой и смотреть в потолок. Сам не понял, как начал жалиться Лёне, когда снова пили чай, остывая после второго захода, а тот вроде и слушал его внимательно, но, не сдержавшись, стал усмехаться:       — Ох, горе-беда. Замудохали барчонка в Москве своей, в чёрном теле держали, да света белого не показывали, окромя Альп снежных да песков пляжей пятизвёздочных.       — А-а-а, ну да, — Лёнькин сарказм больно резанул по приоткрытой душе, заставляя Грегори ощетиниться, — это я с жиру бешусь. Куда ж мне, мажору зажравшемуся, с сирыми и убогими равняться. Я ж ещё с пелёнок золотой лопаткой куличики в персональной песочнице делал и фуа-гра на завтрак наворачивал. И мигрень с депрессией у меня с десяти лет только оттого, что камердинер мне вовремя зад не подтёр пухом гагажьим.       Но вместо того, чтобы уйти подальше от этого бесячего Лёни, ума хватило лишь гордо прошествовать мимо него в парилку, не забыв при этом громко хлопнуть дверью. Растянулся на самой верхней полке, будто тем самым хотел невъебанщику плохо сделать. Да только не учёл, что жарко тут было на грани болевого порога, но не жарче клокотавшего сейчас внутри него гнева. Нашёл перед кем исповедоваться, перед телком деревенским. Ему уж никто никогда мозги не трахал и не тыкал тем, что у других детки конкурс Чайковского выигрывают, а ты всего лишь первый на потоке в музыкальной школе, что Зак в свои четырнадцать уже сертификат С1* имеет с практически максимальным баллом, а ты всего лишь В2* сдал, а кто-то вообще умудрился уже в университет на бюджет физмата пройти, экстерном окончив школу… И каждый раз, чего бы он ни достигал, планка задиралась всё выше, а требования всё множились.       На деревянной скамье лежать было неудобно. Грегори запоздало понял, что припёрся в парилку в одном полотенце, оставив большую простыню в предбаннике, чтобы хоть что-то можно было подстелить под спину. Перевернулся на живот, упираясь лбом в сгибы предплечий. Плохо было до одури, сухой воздух именно выжигал изнутри, а не грел, как влажный, но он упорно продолжал лежать, надеясь, что сможет выпариться весь до сухой корочки. С глаз долой — и никаких проблем, всем легче станет. Только почему так обидно?.. Сердце не частило, но тяжело пёрло гружёным составом, чередуя ощутимые удары с длинными перерывами: туду-туду, туду-туду…       От прикосновения к своей спине чужой холодной ладони длинным, вдоль всего позвоночника от основания шеи до поясницы, движением Грегори автоматически вскинул голову и плечи, прогибаясь в рыбку. Стон удовольствия успел поймать, закусив до боли нижнюю губу, понимая, что кроме Лёни сюда никто запереться не мог:       — Ты чего? — высушенные связки заставили сипеть.       — Хорошо вспотнул, — одобрительно мотнул головой Лёня.       Что бы это значило, Грегори так и не успел уточнить. Лёня вытащил из таза веник, несколькими уверенными движениями нагнал пару и с лёгким нажимом прижал свободной рукой голову Грегори к лавке. Мягкое касание листьев к его спине усыпило бдительность. Лёня водил веником размеренно, будто оглаживал, сметал все тяжёлые мысли, заставляя размякнуть даже косточки. Грегори, настолько расслабился, что с трудом подбирал слюну, чтобы не накапало с губы лужи на лавку, и упустил тот момент, когда движения веником стали резче, пока не превратились в порку раскалённым воздухом.       — А-а-а, изверг! У тебя что, контракт на убийство?! — вопил он, ужом извиваясь под выверенными ударами банщика.       — Терпи, Гришань. Ща мы из тебя всю боль выведем.       — Я, блядь, сейчас тебя выведу, как тараканов с кухни. Ты у меня… — не договорил, взыв на высокой ноте, когда получил веником по, как оказывается, охренеть каким чувствительным пяткам.       А Лёня, видимо, вошёл во вкус, поддавал и поддавал, только наращивая скорость вращения веника. Стиснув зубы, одним быстрым движением Грегори вытолкнул своё тело с лавки, выворачиваясь в воздухе и сползая на среднюю полку. Изувер на секунду замешкался, удивлённо раскрыл рот на такой финт, но этого хватило, чтобы его обезоружили. Грегори, злобно кривя рот, с полыхающей в глазах жаждой мести поднялся во весь рост.       — Гриш, ты чего вскочил? Тебе бы полежать сейчас, а то голова закружится… — Лёня пытался достучаться до его разума.       — Я тебя сначала уложу. А лучше прямо жопой на камни посажу… — Грегори с улыбкой маньяка, наступал, заставляя того пятиться.       Как были голыми, не считая полотенец, и босыми, так и вывалились из бани. Бесячий Лёнька улепётывал не хуже того зайца, но от Грегори не так просто было убежать: КМС по лёгкой атлетике не пропьёшь.       — Гриш, ты решил детство вернуть — снова в догонялки поиграть? — подначивал банщик, нарезая по выгону круги.       — Не позорься, Палкин, вернись в баню, — орал тот, собрав края сползающего с бёдер полотенца в кулак, — я ж дурак — на виду всей деревни отхожу веником, а тебе ещё жить тут…       — Чтобы отходить, надо догнать для начала, — Лёнька ржал над ним в открытую и скорость сбавлять не собирался. — И это, помни про коровьи лепёхи!       — Лепёхи, мать твою, — пыхтел Грегори, удивляясь скорости и юркости телка деревенского.       Гонка закончилась так же неожиданно как и началась: Лёнька застыл столбом и Грегори с ходу впечатался в него всем телом. Не понимая ещё причины остановки, приписал себе победу, обхватил добычу сверху через плечо левой рукой, всей пятернёй вцепляясь в железо грудной мышцы, правую с веником занёс для удара, но в ту же секунду обмяк, практически повиснув на Лёне, — напротив них, сложив руки на груди и устроившись задницей на капоте собственной бэхи, сидел Зак:       — А вот голенькими меня ещё не встречали. — Отточенным движением «я пришёл сюда соблазнять» снял солнцезащитные очки и с самой слащавой из всего рациона своих блядских улыбочек добавил: — Салют, мальчики! Третьим возьмёте?