Деревенские приключения Гришки Оборина, нереальные, но вполне вероятные

      Клубники уродилось столько, что от неё просто тошнило. А может, Грегори тошнило оттого, что время урожая совпало с приездом в Кочки Зака.       Ещё там, на выгоне, когда Лёня ловко вывернулся из захвата, но вместо того, чтобы уйти от незнакомца в дом, остался стоять рядом, беззастенчиво продолжая разглядывать вновь прибывшего, Грегори понял, что это первый звоночек. Помня о правилах приличия, представил их друг другу, уже чувствуя себя лишним. Зак продолжил свой спектакль одного актёра: плавно проскользил задницей по капоту, становясь на ноги ровно против Лёни, приосанился, вытягивая и без того длинную шею, и протянул ему руку:       — Зак. — И бровью вверх дёрг.       Ещё бы, такого благодарного зрителя нашёл! А дурень деревенский только что «гы-ы-ы» вслух не затянул, аккуратно сжимая своей лапищей аристократично-изящную ладошку. Шлепок веником по заднице помог немного привести Лёню в себя — вскинулся с немым вопросом на Грегори, нетерпеливо вертевшему злополучный веник, потом на руку Зака, которую всё ещё держал в своей ладони, извинился, отпустил и пошёл к своему дому. Вспомнил-таки, что почти голый…       Грегори развернулся следом, даже не мечтая о том, что Зак останется ждать возле машины. Его появление в деревне вызвало миллион вопросов, основным из которых был: «С чего бы это?!» — о чём Грегори и спросил у братца, только формулировка вышла далеко не мягкой и литературной.       — По тебе соскучился. — Глаза Зака озорно блестели, осматривая предбанник. Задержался на пару минут на оставленных на столе чашках с недопитым чаем, брошенных в спешке простыне и грязных вещах Лёни.       — Пф-ф-ф, придумай что-нибудь правдоподобное. — Грегори, внимательно следя за ним, одевался быстро и с единственным желанием поскорее увести его отсюда.       — Серьёзно, — не унимался он.       — Ну да, Лугано тебе — скучная провинция, а Кочки — прям Ибица российского разлива!       Тот встал, выгнулся в спине, цепляясь руками за верхнюю планку дверного проёма:       — На хрена ж нам Ибица, — с умным видом выдал Зак, заметив на крыльце дома уже одетого Лёню, — когда тут такое… Красота!       Кто бы сомневался, что с того дня Лёня станет завсегдатаем семейных ужинов в летней кухне Пелагеи Степановны. Да он и в первый раз не отказывался особо, когда Зак, качнувшись на перекладине в последний раз, буквально выпал ему навстречу:       — Леонид, — он не оправдал надежды спешащего помочь, шаг был профессионально выверен, позволяя вновь прибывшему остановиться буквально в миллиметре от вытянутых к нему рук, — давайте продолжим наше знакомство за ужином. Думаю, хозяева не будут против.       Зак всегда гордился тем, что он изящный — тонкий, ладный и гибкий, — не раз хвалился, как очередной любовник восхищённо охал, без усилий закручивая его тельце в замысловатый бараний рог. Балерун, что с него взять. И сейчас вся эта сексуально-вызывающая грация была обращена только на одного подопытного — Лёню Палкина. Глядеть на то, как Зак умело расставляет на наивного деревенского хлопца силки своего обаяния было до зубного скрежета противно. Весовые категории были явно не равны: там, где можно было обойтись петлёй на куропатку, профи решил применить капкан на медведя. А Лёнька-то и поплыл: смотрел осоловело своими телячьими глазами, ловя каждый жест и движение эльфоликого Захарушки, только что слюной на грудь не капал.       Бабушка при виде нового гостя только руками взмахнула:       — То пусто, то густо, — причитала она, суетясь с угощениями, не сетуя, а откровенно радуясь.       Зак был словоохотлив и приветлив, с удовольствием отвечал на все бабулины вопросы, пока выгружал из сумок презенты-гостинцы. Пелагея Степановна отнекивалась для порядка, но Грегори видел, что подарки, как и гость, пришлись ей по душе. А тому и стараться особо не нужно было — Зак действительно всегда был этакой душкой, умел расположить к себе любого за пару минут, тонко чувствуя собеседника.       Грегори весь ужин просидел букой. Не факт появления Зака в Кочках или интереса к нему бесячего Лёни был тому причиной, а понимание, что ему до спазмов в горле неприятно это наблюдать, что, оказывается, привык к Лёниному вниманию, пусть урывками, но единоличному. Никогда ещё не случалось, чтобы они с Заком не поделили мужика — у них были разные интересы и предпочтения, и Лёня Палкин под запросы брата, впрочем, как и под его собственные, попадал в последнюю очередь. Тогда с какого дуба Зак рухнул, если в ответ на свои многочисленные вопросы сидит, подперев лицо ладонью, и, покачивая ногой, увлечённо слушает, как бабуля нахваливает своего соседа, будто сваха жениха на смотринах? Бесячий Лёнька смущённо краснел, ловя показушное восхищение Зака, но по глазам было видно, что ему до чёртиков приятно любопытство приезжего. Ёбушки-воробушки, неужели действительно за чистую монету принимает?       Грегори не выдержал, извинился перед бабулей и, сославшись на вновь разнывшуюся спину, вышел на улицу, на задний двор. Поднял голову к небу, где уже висела прозрачная луна, как бы намекая, что время солнца заканчивается. Сразу два светила на одну планету — действительно много.       В дом идти не хотелось, ведь для этого нужно было бы пройти под окнами летней кухни, услышать непринуждённую беседу и смех оставшихся там и лишний раз убедиться, что без него никто не скучает. Грегори в сердцах пнул камушек, заставив цыплят тем самым броситься из-под его ног врассыпную, и вышел на огород.       Клубника росла чуть поодаль, параллельно забору отделяющего участок от проулка. За ягодно-красные капли, ещё редкие, но уверенно обозначившие начало долгожданного сладкого сезона, глаз уцепился сам. Грегори прошёлся вдоль кустов, выбирая самую-самую, сорвал. Какое-то время рассматривал упругое ароматное сердечко на своей ладони, стараясь растянуть это ощущение волнительного предвкушения. Откусывал понемногу, смакуя яркий вкус баланса сладости и лёгкой кислинки. Кстати вспомнилось, как детстве ему кто-то сказал: когда что-то пробуешь впервые, нужно загадать желание. И вот он, здоровый лоб двадцати трёх лет отроду, щурясь от удовольствия, решил проверить — сбудется ли. Загадал, представляя улыбку бесячего Лёни Палкина…       — Там это… клубника! — влетел он в летнюю кухню, хватая воздух кулаком, воспроизводя жест «дай-дай» из младенчества. — Дайте мне тару!       На него смотрели как на дурачка, не понимая причины такого ажиотажа. Зак очнулся первым, опережая бабулю, снял с открытой навесной полки алюминиевую миску, но не отдал, а заявил:       — Я тоже хочу собирать! Пойдём вместе.       Грегори собрался было возмутиться — сам хотел насладиться этим моментом. Усы драл, окучивал, поливал — имеет полное право снять первый урожай, как своеобразное право первой ночи. Но лишь рукой махнул и не прогадал: выражение лица Зака, который клубнику на кустах, а не в пластиковых упаковках на полках «Азбуки вкуса», также видел впервые, было бесценным.       — Охренеть! — взвизгнул он и кинулся к первому кусту. — И вот прям есть можно?!       Сорвал ягоду, кинул в рот, будто кто отнять пытался, и стал жевать быстро-быстро.       — Это божественно! — Зак закатил глаза и закинул вторую ягоду.       Грегори поднял с земли оставленную миску, с видом бывалого садовода присел на корточки и принялся не спеша обрывать ягоды:       — Ещё бы не божественно. Знал бы ты, сколько я на неё куриного помёта вылил.       Зак перестал жевать. Лицо его вытянулось, и он, борясь с отвращением, шумно сглотнул:       — Помёт — это же то, о чём я думаю?.. — Грегори не удержался, громко рассмеялся, даже на задницу плюхнулся. — Оборин, ты охренел?! Я же чуть не блеванул!       Подкалывая друг друга, дособирали красные ягоды. Не особо много их оказалось, или это миска была слишком большой под скромный первый урожай. Хотя Зак через одну в рот закидывал — спасибо, что вообще что-то осталось.       — Мне показалось, ты недоволен моим приездом, — не глядя в глаза, сказал он.       — Скорее обескуражен. — Чувствовалось, что Зак прощупывает почву: Грегори знал эту манеру заходить издалека — однозначно в выходке брата есть скрытый умысел. — Никогда не замечал у тебя тяги к сельскому туризму.       — Папа сказал, Емельян Павлович нарадоваться не может на тебя. Считает, деревня пошла тебе на пользу…       — И ты решил урвать немного пользы себе? — Грегори понял, что задал вопрос слишком резко, выдавая терзавшие его эмоции с головой.       — Всё-таки ты злишься, — резюмировал Зак.       Грегори вдохнул пару раз, тщательно подбирая слова для следующей фразы:       — Я тебя прошу, давай без эпатажа — не впутывай в свои игрища бабушку.       Не дожидаясь ответа, направился к дому, прикидывая в уме, сколько времени понадобится Заку, чтобы удовлетворить своё любопытство. Лишь бы хватило терпения. У всех.       Ещё одной «соперницей» Грегори стала машина. Вокруг чистокровного немца седьмой серии в полном обвесе и на литых дисках двадцатого радиуса Лёня устраивал ежедневный хадж. А когда одним из вечеров Зак разрешил ему залезть под капот, Грегори готов был поклясться, что у соседа от такого предложения трусишки взмокли. Что же будет, если прокатиться дать? Зато ему оставалось по-стариковски сидеть с бабулей на скамье возле палисадника: в этом трисаме под ивой все роли были уже распределены.       — Вот гляжу я на него, — Пелагея Степановна, сложив руки на коленях в замок, пристально рассматривала Зака, — и не могу понять — шо с ним не так…       Грегори покосился на бабулю, потом снова на Зака, зацепившегося носком парусинового тапка за лопасть диска переднего колеса и о чём-то беседовавшего с Лёнькой, который по пояс влез под открытый капот машины. Спасибо хоть внял его просьбе и в повседневной одежде придерживался классического дуэта «шорты-футболка». С принтами и расцветкой, конечно, был затык, но всё же меньшее из зол привычного гардероба Зака.       — Вроде бы хлопец… — продолжала размышлять она вслух.       Не нравился ему ход бабулиных размышлений. Она на Зака коситься начала ещё с тех пор, как тот отвесил комплимент её коллекции павлопосадских шалей и платков, а ежедневная манера мазать на ночь руки кремом самому и делать массаж ей усугубляла подозрения Пелагеи Степановны. Но для разговора со старушкой про сексуальные предпочтения и толерантность имеющегося у Грегори на данный момент похуизма явно было мало.       — Так он из этих, — он судорожно придумывал логическое объяснение поведению своего непутёвого братца, — из балетных… Даже в училище поступал, но не сложилось…       — А-а-а, — Пелагея Степановна расслабилась и откинулась спиной на скамью, — тады всё понятно. Видала я их, по телевизору. Постоянно на диетах сидеть да с пережатыми яйками скакать — понятное дело, в голову шибанёт.       В этот самый момент Лёня наконец разогнулся, привалился бедром к машине и, не спеша вытирая руки о тряпку, продолжил что-то говорить Заку. Тот рассмеялся, откидывая голову назад. Грегори не видел, но определённо точно чувствовал, как бесячий Лёнька задержал дыхание, оглаживая взглядом открывшиеся ему линию челюсти, острый кадык, натянутые струной шейные мышцы. Дырочка за грудиной, развороченная по живому несвойственной Грегори ревностью до размеров Марианской впадины, уже не просто ныла — болела по-настоящему. Зная силу соседского гей-радара, он был абсолютно уверен, что флирт между этими двумя осознанный и явно доставляет удовольствие обоим.       Он как вор рылся в вещах Зака, то и дело бросая настороженные взгляды в окно. Но двое возле машины продолжали битву феромонов, напрочь забыв о существовании Грегори. Искомое нашлось в одном из внутренних карманов чемодана: три самокрутки, заботливо упакованные в пакет с замком-застежкой. Вытащи один косяк — явно бросится в глаза. Да и похер!       Вниз по проулку, за забором вдоль огорода рос заброшенный сад, где между старыми деревьями были сложены стопкой панельные перекрытия. Для каких целей они привозились и почему до сих пор не разволоклись ушлыми сельчанами, любителями взять всё то, что плохо лежит, неизвестно. Грегори расположился на них полулёжа, опираясь на одно предплечье, сразу готовя тело к приятной неге. Чиркнула спичка, выбивая вместе с огнём едкий запах серы, к которому спустя несколько секунд прибавился сладкий запах тлеющей травы. Он вдыхал медленно, стараясь заполнить веселящим дымом каждую клетку своего нутра. Надуться бы, наполниться, как шарик гелием, и улететь…       Напряжение отпускало, глаза устало щурились на заходящее солнце. Потом и вовсе закрылись. Ревность… Как он вообще докатился до этого? Да и кого ревнует? Деревенского телка Лёньку Палкина, кому рассказать — засмеют ведь. С удовольствием бы посмеялся сам, а не выходит, потому и сидит тут, страдает в одиночестве. Спросил бы его кто в лоб, что тогда в этом простаке его зацепило, — не ответил бы. Но тянуло к нему без всякой оглядки на то, что объяснений и причин не было. Почему тебе нравится клубника? Потому что. Эх, послать бы всё подальше, сорваться, уехать, забыться…       Открыл глаза, когда понял, что кто-то вынимает косяк из его пальцев. Палкин, собственной телковоокой персоной. Грегори молча следил, как тот, примостившись на краешке плит, держа сижку большим и указательным пальцем «от себя», делает ряд быстрых и мелких тяжек, касаясь бумаги там, где только что были его губы. «Вот так же, едва касаясь и часто, пройдись по моей шее. И ниже…» — облизнулся, ловя приход, откинулся на спину.       — Как ты нашёл меня? — решил подать наконец голос.       — По запаху.       — Смешно. — Губы сами скривились в дебильную лыбу. Накрывает… — А где эльфа потерял?       — Ты про Зака? — Бля-я-я, ну конечно, Зак. Его-то с первых минут в Гришку переиначил. — Да вон, идёт…       Грегори снова поднялся, забрал косяк и затянулся, наблюдая за приближающимся братом. Тот переоделся, сменив шорты на спортивки, накинул толстовку, но даже в таком прикиде ему до местной гопоты было как до луны.       — Он кажется таким привлекательным в своей эфемерности… — Увидев, что Грегори уставился на него как на развергнувшуюся перед Моисеем морскую пучину, Лёня подмигнул и добавил: — Что, не ожидал такого оборота от деревенского холопа?       — Никогда не считал тебя холопом, — говорил чётко, хотя сам не был уверен, что эта беседа — не плод накуренного воображения. — Прекрати наговаривать.       — Ой, ладно. Обиделся, что ли? — судя по улыбочке и нездоровому блеску в глазах, Лёньку тоже повело.       — Я вообще про тебя говорил. На хера ты постоянно себя принижаешь?       — Может, потому, что я реально смотрю на вещи?       — Именно сейчас, — Грегори кивнул на косяк, снова перекочевавший в пальцы соседа, — реальней некуда.       Прыснули одновременно. Лёня тоже завалился назад, опираясь на локти, притёрся к Грегори плечом, но даже не попытался отодвинуться. Затянулся. Мотылял из стороны в сторону висящими с плит ногами и, склонив голову к плечу, не отрываясь смотрел на приближающегося Зака.       — Нравится? — не выдержал Грегори. «Давай, режь, пока хоть немного анестезии в крови есть!»       — Ага, — честно признался Лёнька. — Помню в детстве, совсем малым был, мать водила меня на выставку птичек. Вот там был один попугайчик, знаешь, такой разноцветный, будто все цвета радуги сразу намешаны, настолько яркий, что я не мог наглядеться. Сказал бы кто в руки взять — побоялся, настолько он казался нереальным. Так и стоял около его клетки, ничего другого не замечая…       — Погоди, при чём тут… — перебил он, запнулся, глянул на Зака в его ярко-оранжевой толстовке и синих штанах, казавшегося златокудрым в отсветах заката, снова на Лёню и заржал во всё горло, валясь на спину: — Бля-я-я-я, Палкин! Ну ты кадр! Ему хоть об этом не скажи… Попугайчик!..       — Чего ты ржёшь? Сам же спросил. — Лёня пытался выглядеть возмущённым, но подгыкивал не меньше. — Так и с ним: смотреть нравится, а трогать не хочется.       Последнюю фразу он практически выдохнул Грегори в ухо, потому что Заку до их лежбища оставалась всего пара метров. Вмиг перехотелось смеяться — увяз в этом ощущении горячего дыхания на коже. Зак бесцеремонно втиснул свой зад между ними:       — Вы козлы просто, — заявил он. — Мало того что косяк стырили, так ещё и пыхнули без меня.       Он демонстративно достал второй, но, едва раскурив, был атакован и снова остался ни с чем.       — Обнаглели, маргиналы деревенские! — голосил Зак. — Ну кто так делает?!       Шутили, дурачились, растягивая новую сижку уже на троих, но в этот раз Грегори пробирало не от травы, а от мимолётных касаний их с Лёней пальцев за спиной Зака. Таких, что сразу становилось понятно — не случайно: зацепиться мизинцами, проскользить подушечками от запястья до лунок ногтей, погладить большим пальцем костяшки… Позволял себе разглядывать соседа только в профиль, боясь встретиться с ним взглядом — не утерпел бы.       Давно перевалило за полночь, а холодные простыни кровати ничуть не успокаивали, сна не было ни в одном глазу. Грегори крутился в поисках удобной позы, да только мозг издевался, решив отомстить ему за косяк, — заставлял представлять, как точно так же крутится в своём доме Лёня. Не верилось, что сосед мог просто заснуть — не после того взгляда, которым тот припечатал Грегори на прощание: тяжёлым от еле сдерживаемого желания, такого осязаемого, что чуть с ног не сбило. Губы горели, требуя немедленной сатисфакции. «Смотреть нравится, а трогать не хочется…» А его, значит, хочется, раз бесячий Лёнька так уверенно шёл на тактильный контакт, играя с его пальцами там, на панельных плитах?       Отчёт своим действиям Грегори отдавал плохо, подгоняемым диким желанием, усугублённым дурман-травой, зато собираться получалось на удивление быстро и бесшумно. Гордость? Да положить на эту гордость! Когда уже невмоготу, когда до трясучки хочется обнять со спины, позволить его пальцам касаться не только кисти, распробовать наконец чужую кожу на вкус, выдохнуть в ухо «хочу тебя»… Адреналин зашкаливал, заставляя сердце работать в ускоренном режиме. Грегори распахнул окно, шагнул в него, как Алиса в Зазеркалье, краем сознания понимая, что творит сейчас запредельную дичь. Похер, оправдается тем, что был под травой. После.       Пёсель, отвязываемый Лёней на ночь, почуяв его, приветливо махал хвостом — узнал. Навострил уши, наблюдая, как Грегори, перекинув руку сверху, отодвигает засов калитки. Слабо тявкнул, но, увидев, как он поднёс палец к губам, послушался, лишь проводил его до крыльца дома, вышагивая рядом. Грегори застопорился на пороге, всё-таки озадачившись на минуту тем, что поступает неправильно. Последняя возможность отступить — входная дверь, запертая изнутри. Задержал дыхание, мягко нажимая на ручку, толкнул — полотно бесшумно поддалось, впуская его в густой мрак чужого дома. Оправдываться будет после…