Пепел наших судеб

Ночи становились темнее – а мысли все больше путались. Лив по кругу думала о том, как бы заготовить побольше припасов на зиму; о словах, периодически повторяющихся в ее голове; о вещах для детей, которые нужно подшить и заштопать; об эмоциях, что испытывала во время танца… Каждый раз она откладывала на потом то, что нужно их осмыслить, дать им впитаться. И каждый раз они настигали ее, все такие же свежие и яркие, как краски солнечного дня, – и поднимали тем самым новую волну переживаний. Во время монотонной работы девушка часто раздумывала о том, что же привело ее в эту точку; когда она свернула с очевидной, проторенной тропы и, пользуясь собственным компасом, стала пробираться сквозь дебри, не зная даже, сможет ли она выйти из них на своем веку – хоть куда-нибудь… В ее мыслях был Ливтрасир, трудящийся в поте лица на благо их семьи. Сколько всего они прошли рука об руку, сколько пережили и светлых, и горестных моментов, от которых хотелось выть от тоски, – и Лив всегда могла найти в нем поддержку. Ее бросало от волнительных воспоминаний первого близкого общения с ним к переживаниям о критично затянувшейся недомолвке. Знать бы еще наверняка: что такое любовь? – чтобы можно было со спокойной душой распыляться громкими словами. Каждая девчонка сызмала мечтала обрести ее. Но в чем она должна выражаться? Что делает всякое чувство именно любовью? Снова та же песня: не жизнь – а одна сплошная головоломка. И ведь даже с подругой не пошепчешься обо всем таком темным вечером. В этом подвешенном состоянии девушка провела несколько дней, не выходя толком из дома и придумывая для себя целую тучу дел – любых, лишь бы занять руки, а заодно и беспокойную голову. На четвертый, решив сменить тактику и попытаться проветрить мысли, она отправилась в лес за брусникой – в это время стоял как раз самый сезон. Выбрав добрую поляну, по всей площади которой стелились невысокие кустарники, увешанные настоящим природным сокровищем, Лив принялась собирать ярко-красную ягоду, аккуратно складывая ее в корзину, чтобы та ненароком не подавилась. Одна за другой, полные горсти отправлялись к своим сестрицам, расслабляя и убаюкивая девушку, – как перед ее глазами вновь встала живая картина одного осеннего дня, живая картина танца. Лесная поляна потускнела, уступая место подвижным образам аса, а по рукам, чуть покалывая, пробежали мурашки – и она почувствовала, как лицо медленно, но верно заливается краской. Прикрыв веки, Лив глубоко вздохнула и потерла пальцами переносицу, признавая, что так просто ей не удастся уклониться от настигающих ее чувств: уж больно долго в кровь поступала питательная смесь из тактичности, ответственности, обходительности и при всем при этом некоторой таинственности – ибо неизвестно, с какой стороны может открыться тот, кто не привык лестно отзываться о себе. Она наконец почувствовала, что с принятием охватывающих ум переживаний ей становится немного спокойнее. Становилось бы еще хоть чуточку понятнее, что в таком случае с ними делать. Раздумывая, к какому богу за этим можно обратиться, девушка в скором времени закончила работу и собралась возвращаться домой. Она шла по неровной, непрестанно меняющейся местности, и мысли ее занимала предстоящая встреча с Уллем, от которой неясно было что ожидать. Лив попробовала построить в уме диалог, но, мотнув головой, остановила себя, потому что поняла: в любом случае он уйдет совершенно в другое русло. Сделав очередной шаг, девушка едва успела сообразить, что ее правая нога за что-то зацепилась, как она уже успела приземлиться плашмя на каменистый выступ. Мгновенно пришло осознание, что не только ей одной сегодня довелось испытать невероятное ощущение полета, а еще и полной корзине ягоды. Сильное жжение в ладонях тоже не заставило себя долго ждать; Лив резко поднялась, чтобы собрать рассыпавшуюся бруснику, и тело пронзила острая боль, сгибая ее пополам. Голова болезненно запульсировала; в ушах зашумело. Девушка схватилась за ногу, выругалась сквозь зубы, а затем попробовала сделать шаг – и, жмурясь, осела наземь, решив, что лучше повременить с такими проверками. Вместо этого она стала осматривать последствия собственной рассеянности и, дав себе немного времени чтобы отдышаться, начала поднимать с земли рассыпавшуюся, неподавленную ягоду – набралось, дай боже, половина корзины. Взяв плетеную ручку, а заодно и волю, в кулак, Лив встала на обе ноги и прихрамывая пошла в сторону дома, периодически останавливаясь, чтобы перевести дух, – благо, большая часть пути к тому времени уже была пройдена. Кое-как добравшись до дома, она поставила в первом попавшемся месте свою ношу и села на постель, давая ногам наконец-то отдохнуть. Все, чего хотелось сейчас, – это простого человеческого ничего: покоя и – очень желательно – отсутствия боли при каждом малейшем движении. Но кто-то в очередной раз решил все за нее. – Неважно выглядишь, – заметил Ливтрасир. – Спасибо за комплимент, – хмыкнула Лив и собралась было потереть лицо, но, посмотрев на свои выпачканные в пыли и ягодном соке ладони, сморщила нос и передумала. Вместо этого она со сдавленным стоном поднялась, чтобы найти какую-нибудь посудину с водой. Из угла, едва доносясь до нее, послышалось глухое, неясное бормотание. Девушка развернулась и, чуть не натолкнувшись на подошедшего вплотную мужчину, вопросительно посмотрела на него. – Я говорю, что случилось? На тебе лица нет. – Внезапно захотелось полежать на земле, – сказала она и приподняла юбку, показывая результат такого отдыха. – Надо ж было так умудриться, – покачал головой мужчина. – Небось, опять витала где-то в облаках? Девушка лишь устало отвела глаза, собираясь вернуться к намеченной цели. Желудок неприятно потянуло. – Лив? Позже. Все позже. – Да что с тобой в последнее время происходит? – продолжил допытываться он, но, так и не дождавшись ответа, добавил: – Что ж, в таком исходе нет ничего удивительного. В голове, неустанно прибывая, продолжали шуметь вопросы – но не было ни сил, ни желания отвечать на них. – Ты вообще меня слышишь? – повысив голос, Ливтрасир взял ее за плечо и слегка встряхнул. – Тебе не семь лет. Не выдумывай страданий из-за разбитой коленки. Внутри что-то ухнуло. Нахмурившись, она посмотрела на него прямо: – Не нужно говорить со мной так. Если мне больно – значит, мне больно, – чувство несправедливости, неприятия медленно расползалось по коже. – Тогда не буду мешать тебе зацикливаться на этом, – ответил мужчина и поспешил выйти из дома. Что ж, стало хотя бы тише. Стараясь не наступать всем весом на одну ногу, Лив проковыляла к бадье и зачерпнула ковшом воду; смыв грязь с рук, промыла также и небольшую кровоточащую рану на колене, которое уже начинало опухать. Плохо дело. Не найдя ничего лучше, она отыскала в вещевом мешке отрез льняной ткани и перевязала им ногу. Еще и в горле словно что-то скребло. Девушка сделала несколько больших глотков и поняла, что на данный момент это предел ее возможностей. Оставалось лишь постараться отдохнуть, чтобы хоть немного привести себя в чувства. Не в состоянии уснуть, она пролежала в беспокойстве, как бы этот ушиб не был чем-то очень серьезным. После – борясь с легкой дрожью, встала и взяла со стола ломоть черного хлеба, – первое что попалось под руку – дабы утолить так некстати напомнившее о себе чувство голода. Выглянув во двор, Лив остановила взгляд на детях, что были заняты выдуманной ими самими игрой, все правила которой не смог усвоить ни один из родителей. И как же хорошо, что они всегда легко находили чем себя развлечь. Она вернулась в дом и, наткнувшись на корзину, вспомнила, что сегодня очень желательно было бы перебрать ягоду. Поэтому, промыв ее несколько раз и выловив все случайно заблудшие травинки и соринки, залила бруснику водой и поставила ее в темный угол, решив пока повременить с варкой компота. Незаметно наступил вечер – а за ним и ночь. Веки становились тяжелее свинца, но голова все продолжала шуметь, подбрасывая новые и новые поводы для беспокойств. Оказалось, что пытаться заснуть лежа на спине – это отдельный вид пыток. Кое-как проваливаясь в темноту, Лив видела в полудреме обрывки каких-то бесцветных снов и время от времени просыпалась, когда в очередной раз переворачивалась на бок и тем самым тревожила ноющее колено. В соответствующем настроении прошли и следующие дни: девушка просыпалась утром, словно и не ложилась вовсе, и первым делом ощупывала ногу – как будто что-то могло поменяться за ночь. Но отек и не думал спадать, и к имеющейся картине прибавился желтеющий синяк внушительных размеров, который набрался смелости выйти даже за пределы повязки. Ливтрасир же, наблюдая за ее неменяющимся состоянием, признал, что погорячился, и извинился перед ней. На седьмой день, когда крохотные зарянки своей звонкой песней известили обитателей леса о восходе солнца, Лив поднялась с постели, чтобы за утро успеть сделать все насущные дела. Устроив поудобнее плохо гнущуюся ногу, она разделала зайца и нарезала овощи, чтобы из всего этого приготовить рагу, что можно есть всей семьей несколько дней – и лишний раз не приступать к однообразной работе, имея в запасе такое необходимое сейчас время для отдыха. Собравшись заранее, девушка вышла из дома и медленно стала спускаться вниз, к подножию горы. Чем большее расстояние она преодолевала, тем, вроде бы, легче становилось. Но стоило дать ногам чуть отдохнуть, как боль напоминала о себе с новой силой. Добравшись до места, Лив присела на поваленное дерево; глядя на хмурое, пасмурное небо, по которому невозможно было определить точное положение солнца, поежилась от промозглого осеннего ветра и, обняв себя за плечи, стала дожидаться появления Улля. Казалось, что-то предвещало скорую зиму. Завидев мужчину, она постаралась встать как можно более легко и естественно – но со стороны же это напоминало не что иное, как жалкие попытки подстреленной лани подняться с пушистой земли. – Что с тобой? – он не стал ходить вокруг да около. – Так сильно заметно? – Лив приподняла бровь и виновато улыбнулась. – Не буду вдаваться в подробности, насколько, – склонил голову Улль, готовясь услышать не самую приятную историю. – Я не очень удачно – точнее, очень неудачно – сходила в лес по ягоды. Теперь у меня есть где-то пол корзины брусники, опухшее колено и проблемы с передвижением – и даже со сном. – Ты что, его совсем не лечишь? – Было бы чем – был бы другой разговор. – Но это же не дело, – серьезно посмотрел на нее мужчина. – Позволишь осмотреть ногу? Лив снова села на ствол дерева и приподняла юбку. – Как давно это произошло? – Улль невесомо прикоснулся к колену, боясь причинить лишнюю боль. – Три дня назад. – У меня дома есть все необходимые лекарства – можем сходить за ними. Брови девушки подпрыгнули, а в глазах сверкнул живой интерес, когда перед ней замаячил Асгард. – Или можешь подождать меня здесь, чтобы лишний раз не утруждать ногу, – продолжил он. Мужчина еще не успел окончить фразу, как она забегала невидящим взглядом, пытаясь найти приемлемый выход; лицо ее потухло, а эмоции, подобно эфиру, растворились без следа. – Не хочешь, верно? – чтобы прочесть, что у нее на уме, не нужно было применять совершенно никакие специальные навыки. Лив лишь отрицательно мотнула головой. – Тогда пошли, – Улль подал ей руку. – Спасибо, – благодарно произнесла она: подниматься так было намного легче. На неровном участке, усыпанном крупным гравием, девушка взяла его под руку, чтобы ненароком не оступиться, – да так они и шли до самого тонкого места. На подходе к нему Лив неуверенно спросила: – А эти камни всегда здесь были? – она приподняла голову, рассматривая причудливые узоры на них. – Никогда не замечала ничего подобного. Улль перевел весьма озадаченный взгляд с мегалита на девушку и обратно, удостоверяясь в том, что она видит то же самое, и с недоумением произнес: – Они же должны быть скрыты для твоих глаз. У тебя в роду был кто-нибудь… – мужчина прервал свою же мысль. – Цветок папоротника… – проговорил он, и все сразу встало на свои места. – Да, они всегда находились на этом месте, это своеобразный магический коридор, ведущий в Асгард. Чтобы переход прошел хорошо, тебе нужно следовать за мной шаг в шаг и ни в коем случае не оглядываться. Девушка коротко кивнула, и они вошли в круг, образуемый из камней меньшего размера. Первое время ничего необычайного не происходило, но чем ближе они приближались к центральной точке мегалита, тем более тяжелел воздух, сперва становясь похожим на кисею, а затем сгущался до плотного, вполне осязаемого тумана. И только спина Улля, точно путеводная нить, неизменно продолжала маячить впереди, тая в молочном свечении. Когда яркость его стала ослепительной, Лив зажмурилась; открыв глаза, она поняла, что оказалась в совершенно незнакомом ей месте, и стала с интересом осматриваться по сторонам. Ее вниманием всецело завладел низкий, простирающийся до пределов видимости, но даже не доходящий ей до пояса лес – если его можно было так назвать. Казалось, что хозяева этих владений были карликами, а она со своим великанским ростом пришла в эти земли следить за порядком – не иначе. Понаблюдав за тем, какую реакцию вызывала эта картина, мужчина решил рассказать историю этого места, дабы опередить несчетное количество вопросов: – Много столетий в этом чертоге росли долгожители-тисы, пока не случился страшный пожар, что уничтожил весь Асгард. И, не желая навечно прощаться с любимым деревом, с помощью друзей я высадил всех этих малюток. Они еще долго будут оставаться такими, поскольку за год вырастают не больше чем с ладонь. По мере приближения к дому Улля лес плавно вырастал, сравниваясь по высоте с плечом девушки, – можно было легко догадаться, в каком направлении засаживали земли. Над ними, подобно скалистой вершине, окруженной вечнозелеными растениями, возвышалось жилище из серого камня – крепкое, выглядящее на диво монументально на фоне такого игрушечного леса. Мужчина отворил засов и пропустил Лив вперед, закрывая за собой дверь. Ее встретила приятная атмосфера домашнего уюта: мягкий свет рассеивался по деревянным поверхностям, своим теплом согревая долгожданную гостью. Улль шагнул на кухню, раскрыл шкаф и стал перетасовывать мешочки с различными травами, чтобы отыскать необходимые. Не переставая разглядывать убранство, девушка прошла за ним и села на лавку, с нескрываемым блаженством вытягивая хорошо потрудившиеся за сегодняшний день ноги. – Сними пока повязку, – сказал Улль, поджигая хворост в печи, и поставил на нее котелок с водой. – Не получается, она присохла к ране. Кивнув своим мыслям, мужчина достал сушеную ромашку и, зачерпнув горсть, высыпал ее в жестяную миску. Когда вода вскипела, залил ею цветки и наполнил две кружки, в которых дожидался своего часа ароматный травяной сбор – там точно была мелисса... И что-то еще, отдающее сладостью. Лишняя часть ткани была срезана, отвар – остужен, чай – выпит; вместе с тем было совершено покушение на запасы липового меда в сотах и озвучено первое впечатление об Асгарде и переходе между мирами. Когда уже все было готово, полученным отваром Улль добротно смочил повязку, не желающую расставаться с девушкой, и аккуратными, выверенными движениями стал плавно стягивать ткань с наполовину затянувшейся раны. Лив только сейчас поймала себя на мысли, что грядущая встреча, о которой она беспокоилась, проходит как нельзя легко и непринужденно – и волноваться по этому поводу было высшей степенью глупости. Разве можно о чем-либо переживать рядом со спокойным и надежным Уллем, от которого исходила нерушимая уверенность – в собственных поступках, знаниях, умениях. С какой строгостью он посмотрел на нее, когда узнал, что она совсем себя не бережет, – в том взгляде чувствовалась такая тревога, что ей даже стало неловко. Казалось, что она – маленькая девочка. Но не та, которая устраивает истерики по пустяковому поводу – лишь бы отлынивать от домашних дел. А та, которую хочется обнять и мягким, убаюкивающим шепотом объяснить, что прежде всего нужно больше любить себя, внимательнее прислушиваться к собственному состоянию, чувствам. А чувства эти были сейчас здесь, в этом доме, сидели перед ней на одном колене и почему-то уже в который раз делали для нее то, до чего никак не доходили ее собственные руки. Снова осмотрев опухшее колено, мужчина отыскал нужные баночки и стал осторожно покрывать поврежденную кожу тонким слоем беловатой пасты, а затем – массирующими движениями втирать пахучую мазь. В голову Лив вдруг ударила ясная и бесконечно простая мысль: он никогда не позволит себе переступить черту. Этот ас жил бессчетное число зим с четким и неоспоримым знанием: все уже было предрешено задолго до его рождения. А перечить самой матушке Судьбе явно не входило в его планы. Но что насчет нее самой? Может, он и живет сотую – или тысячную – человеческую жизнь, но у нее-то она всего одна. Стало невыносимо тяжело на душе. Даже сделать такое элементарное действие как вдох оказалось сложно: словно что-то безжалостно, со всей силы давило ей на грудь. Живая – значит отдается во власть охватывающих ее эмоций? Если так, то не стоит бояться соответствовать этому определению. Да пропади все пропадом, если она хотя бы не попытается шагнуть навстречу тому, что питает ее сейчас, дает силы и желание изменить размеренное течение Реки. Закончив с лечением беспечной больной, Улль распрямил спину; уже собираясь вставать, пересекся взглядом с посерьезневшей девушкой и спросил: – Все хорошо? Обеспокоенные глаза на том расстоянии, что тис преодолевает за полтора года – те полтора года, которые Лив не могла себе позволить упустить. – Нет, – выдохнула она, подаваясь вперед, и, склонив голову, прильнула к его губам. Мужчина тотчас же отпрянул от нее, точно обжегся. Его глаза округлились, а разреженном воздухе повис немой вопрос, что возмутил девушку: – Не смотри на меня как на прокаженную, – ее руки дрогнули. Кровь запульсировала в висках, перенося импульс в болезненно сжавшееся сердце. – Могу я делать то, что хочу, а не то, что до́лжно? – Да, – нехотя выдавил из себя Улль, словно чувствовал, что будет жалеть об этих словах. Повисла гнетущая тишина. Не смея пошевелиться, они напряженно ожидали дальнейших слов и действий друг друга. – Только не говори, что сам не думал об этом, – первая сдалась Лив. – Я бы не по… – А иначе зачем ты со мной возишься?! – девушка прервала его полуслове, не желая слышать ни единого возражения. Она до боли сжала пальцы в кулак; глаза неприятно защипало. Во взгляде Улля сверкнула злость – злость на самого себя. Должно быть, паршиво осознавать, что тебя видят насквозь. Губы его сжались в прямую линию, а на скулах заходили желваки. – Так и знала, – прошептала Лив и притянула к себе мужчину, старающегося усмирить собственные эмоции. Мужчину, тянущегося к ней, не в силах противостоять этому помешательству. Осторожное касание губ, боязнь быть отвергнутой. Порывистый, волнующий бег мурашек по рукам, только раззадоривающий обострившиеся чувства. Неизменно растущее ощущение уверенности, что ее больше не оттолкнут – не посмеют. Покалывание щетины под пальцами – это точно не ее бредовые мысли в полудреме. Значит, все это было возможно? Поцелуй с очень горьким вкусом. Вкусом полыни, вплетенной в летний венок, и пепла их искалеченных судеб. Поцелуй этот – словно вода, которую она жаждала, покорно плывя по соленому морю своей безветренной жизни. Столь же соленому, как и одинокая, скатывающаяся по щеке слеза, что без стеснений прокладывала путь остальным. Захотелось зарыться, спрятаться в этих ощущениях. В теплых ладонях, заботливо обхвативших ее лицо. Пальцы, что пахли свежестью мяты, думали стереть слезы, но лишь больше размазывали их по щекам – пусть делают все что вздумается. Чувственные, лучше любых слов передающие притяжение двух душ касания. Одна затягивающая реальность. Боль и безмолвная нежность смешались во что-то невероятно красивое. Может это длиться хотя бы одну вечность? Улль медленно, нехотя отстранился и проговорил: – Думаю, уже нужно возвращаться, – мужчина поднялся на ноги и, потерявшись в собственном доме, стал что-то искать. – Вот, возьми с собой, – он подал ей две баночки, – не забывай наносить мазь каждый день. Лучше – два раза в день. – Хорошо, – бессознательно ответила Лив и, усваивая произошедшее, стала собираться в дорогу. Обратный путь пролетел так же быстро, как и предыдущие полгода. Снова их окружал причудливый лес, густой туман тонкого места, который, впрочем, не мог сравниться с туманом, что стоял у девушки в голове – и висел над источником Урд, где вершились людские судьбы.