Пепел наших судеб

Сложно, невероятно сложно идти по тропе, каждый изгиб которой давно уже знаком, – и при этом мысленно оставаться на ней же. Улля уносило из одной крайности в другую. Нельзя было предугадать, куда в очередной раз вильнет его ум, задевая натянутые струны всевозможных переживаний – и усиливая тем самым грохочущее неблагозвучие в беспокойной голове. Да столь громкое, что недоставало сил сосредоточиться на чем-либо. Он не помнил как добрался до дома: было светло, иль тень уже начинала наплывать на Асгард; и вернулся в реальность, лишь когда обделенная вниманием Олли стала настойчиво заявлять о своих правах на сытую жизнь. Очнувшись ото сна, Улль потрепал собаку за ухом и вошел на кухню, искоса глядя на оставленные на обеденном столе кружки. Почему-то сразу стало пусто. Сколько зим он жил один, но – как ни странно – не чувствовал себя одиноким. А теперь? Стоило одной женщине, можно сказать, случайно забрести в его обитель и оставить там едва различимый след – как пришло чувство неестественности происходящего. Словно на цельной, законченной картине изменили одну деталь – и она стала ощущаться совсем иначе. Не так. Из стоящего на печи котелка мужчина зачерпнул кашу с мясом и положил ее в миску своего четвероногого друга, совсем запамятовав, что и сам уже много времени плотно не ел. Улль сел на злосчастную скамью в надежде обдумать то, что в отличие от этого действительно имело значение. Сгорбившись, он уперся локтями в колени и закрыл ладонями лицо. Не успели беззвучные слова выстроиться в ровный ряд, как собака, нагулявшая аппетит, но, по всей видимости, вмиг позабывшая об этом, ткнулась ему в руку влажным носом. – Хорошая, я же положил тебе поесть, – произнес мужчина, не отнимая пальцев от глаз. В узких щелочках меж ними, в тускнеющем свете умирающего солнца, было единственное, что еще придавало жизни этому дому, – это спокойное виляние хвостом. Туда-сюда. Туда-сюда. Отвлекшись, Улль тяжело вздохнул и приобнял терпеливую лайку за шею. – Я вижу твое участие. Позволь мне сейчас побыть одному, – попросил он, подталкивая Олли к миске, и вновь ушел в себя, закрываясь от всего внешнего мира. Вихрь непрерывных рассуждений затягивал, уносил в неизвестность своим беспорядочным течением. В какой момент он перешел незримую черту, когда стали очевидны все – даже, казалось бы, похороненные под могильной плитой первопричины его поступков? Когда позволил лишний взгляд, который можно было истолковать не однобоко? Улль настолько привык скрывать свои чувства и эмоции за непроницаемым щитом, что теперь ощущал себя как никогда нагим и лишенным всякой опоры. Незапятнанные временем воспоминания повисли в комнате густым маревом, нагоняя вместе с собой жжение в пальцах, рожденное невозможностью прикоснуться к лицу девушки. Это болезненное ощущение хотелось смыть, содрать вместе с кожей, но было слишком очевидно, что и это не поможет. Хотелось вновь отведать запретного меда, что был самым душистым – до першения в горле и потери самообладания – и одновременно с этим – столь недоступным, что признание произошедшего обжигало пуще кипящего сахара. Предчувствие неладного и раньше опускалось на его голову, но до сих пор мужчина не придавал ему особенного значения, наивно полагая, что обоим хватит духу противостоять окутывающим их сентиментам. Да вот только они оказались сильнее. Улль искренне восхищался Лив: как в этой хрупкой девушке вместилось столько смелости и некоторого безрассудства, что позволило ей без стеснения заявить о своих желаниях? В груди разрасталось и множилось беспокойство, не прекращающее давить на самые уязвимые точки его хронически воспаленной совести. Казалось, что он разрушает не одну семью, а все человечество. Впрочем, примерно так это и выглядело. Улль возненавидел себя, но был не в силах развеять тягу к ней. Тягу настолько неправильную, но вместе с тем такую трепетную, такую бесконечно красивую – до пьяных искр по телу, до непреложного согласия на вечное служение. Переживания эти разрушали, граничили с физической болью, оттесняя все остальные потребности. Спину ломило от сгорбленной позы, но мужчина продолжал упорно игнорировать всякое неудобство, полностью отдаваясь на растерзание тревожным образам. Она плакала... Было мучительно осознавать причину ее слез и еще мучительнее – представлять сколько испытаний выпало на ее долю. «Милая, храбрая Лив, ты не заслуживаешь такой участи. Никто не заслуживает...» Где-то вдали слышался требовательный голос, напоминавший одну простую истину. Если всю жизнь удавалось безусловно следовать правилу: «утро вечера мудренее», то и сегодняшний день не должен быть исключением. Поэтому ему пришлось поднять божественные развалины со скамьи и переместить их в постель – хотелось этого или нет. У Сна, надо полагать, тоже были какие-то незакрытые вопросы, поэтому он заплутал по пути к мужчине, чем окончательно измучил его – и вместо необходимого отдыха Улль вглядывался в чернеющие изгибы темноты, исполняющие свой плавный призрачный танец. Слепая дрема подкралась незаметно, окутала бесплотным покрывалом, позволяя хоть ненадолго забыться в том мире, где не было нерешенных проблем, что висели над головой грузной свинцовой тучей, бесцеремонно крадущей солнечный свет. Улль проснулся от ровного, тоскливого постукивания дождевых капель. Все что хотелось – скрыться под пуховым одеялом, чтобы не слышать ненавистную морось, от которой только раскисала земля. Чтобы не слышать нарастающий гул из мыслей. Однако одеялу это было не по силам. Снова и снова, точно желая вызвать у мужчины головную боль, повторялся вопрос, на который невозможно было дать однозначный ответ: что ей сказать? Как гром средь ясного неба его ум пронзило простое, но в корне меняющее всю ситуацию предположение: может, нужно было сказать что-то столь грубое, чтобы она раз и навсегда разочаровалась в нем, – или даже все еще не поздно сделать это? Улль зажмурился, пытаясь стереть вмиг оформившуюся перед глазами картину, и резко встал с постели, дабы убежать от пришедшей идеи. Долгожданной, но от того не менее пугающей. Он надел первую попавшуюся рубаху и, потирая виски, зашагал нервными, широкими шагами, отчеканивая ровный ритм. – Нет, ни за что в жизни. Даже ради ее блага, – вырвалось у него вслух. Слова обретали форму, а за ней и силу. – В любой ситуации главное не предавать самого себя. «Но не это ли произойдет и в ином случае?» Улль взвыл от отчаянья, до боли стягивая волосы к затылку, и с грохотом распахнул дверь, разбудив тем самым собаку, что по какой-то неведомой причине мирно спала на входе в кухню. Недовольно покачав головой, он упрекнул себя в том, что забыл выпустить ее вчера из дома. «А что дальше: потеря способности отличить юг от севера?» Поразившись несвойственной ему рассеянности, мужчина дал Олли выбежать во двор и из попавшихся под руку продуктов стал готовить похлебку. Выходило что-то пресное, не возбуждающее аппетита и по вкусу напоминающее текущий день. За завтраком он договорился с собой о том, что сейчас необходимо занять себя делом – а там уже, глядишь, появится решение волнующего вопроса. Для начала, например, пойти узнать, все ли ладно идет у Хёда. Опустевшая кружка звякнула о деревянную поверхность стола. Недолго думая Улль собрался, наполнил собачью миску вчерашним незатейливым блюдом и вынес ее во двор, подзывая к себе лайку, что сосредоточенно вынюхивала у корней деревьев каких-то неведомых созданий. Брякнув дверным затвором, бог зимы отправился в путь-дорогу. Кожаные ботинки, его верные соратники, увязали в топкой грязи размытой тропы – но то было лишь незначительным затруднением: не привыкать жителю лесов к столь закономерному ходу старушки Осени. Однако ему стало спокойнее от одной единственной мысли: уже скоро чистый, искрящийся снег сможет застлать все эти неприглядные земли. Гораздо большее «затруднение» сейчас обосновалось в его голове и всячески оказывало сопротивление появлению толковых идей. Когда в последний раз он тревожился из-за дел сердечных? И десятками зим не счесть. Управлять силами природы – и быть не в состоянии управлять собственными же действиями, речами... Смех, да и только. Так уничижительные слова довели его прямиком до мрачного, одиноко стоящего Валаскьяльва. Мужчина поднялся по ступеням и известил о своем прибытии хозяев чертога. В ожидании, от нечего делать он в очередной раз вычертил глазами добрую часть витиеватых узоров на резной древесине и уже было подумал, что выбрал неудачное время для визита, – как массивная дверь, тяжело вздыхая, отворилась. – Здравствуй, Хёд. Я к тебе. – Проходи, – приветственно кивнул ас. – Не стой на пороге, – он указал рукой в сторону столовой. Улль как мог счистил с обуви налипшую грязь и зашел внутрь. Просторный дом, который еще не так давно был залит светом, теперь выглядел холодным, даже окаменевшим, точно жизнь в нем повернулась вспять. Тусклым, незрячим взглядом бог тьмы продолжительное время смотрел в сторону товарища и, наконец, задумчиво произнес шершавым голосом: – Что у тебя стряслось? Я вижу, как ты изводишь себя изнутри. – Самоиронии у тебя не занимать, – усмехнулся бог охоты, располагаясь за столом и наливая две кружки пива. – Но я солгу, если отвечу, что это не так. Брат тебе что-нибудь рассказывал про Лив? – Да, он отметил, что вы прекрасно смотритесь друг с другом, – коротко изложил Хёд, промочив горло. Улль мотнул головой из стороны в сторону и отпил хмельного напитка, спрятав за этим смущённую полуулыбку – от самого себя, не иначе. – Что ж, так даже проще: не придется ничего пересказывать. Бальдр, к слову, здесь? – Он отдыхает. – Это было ожидаемо, – собираясь с мыслями, мужчина стал раскалывать один орех за другим. Подобрав пригодные выражения, взял обеими руками кружку и продолжил: – Нас с нею тянет друг к другу, и это уже стало совершенно очевидно… – он прикусил щеку изнутри. Слова приходилось вытягивать клешнями, – и я не представляю как разорвать эту связь. Безболезненно для нее. – Так не пойдет, – категорично ответил обыкновенно смурый сын Одина. – Ты даже ощущаешься совсем иначе. Нет прежнего спокойствия, прежней уверенности. Улль хмыкнул и начал крутить кольцо на мизинце, снимать и надевать его вновь, а затем чуть раздраженно бросил: – Это я и сам в состоянии понять. – Поступай так, как подсказывает тебе собственное нутро. Я здесь плохой советчик. – Буду стараться. Расскажи лучше, как обстоят дела с подготовкой к зиме наших земель? – Все деревья уже стоят голые. Осталось дело за малым – сковать почву. – Не тяни с этим. – Я услышал тебя. Улль удовлетворенно кивнул и, осушив кружку до дна, поинтересовался: – Все хорошо у вас? – Я не жалуюсь. Только вот Бальдр недавно слег без сил. – Ничего с этим не поделаешь, такова уж ваша природа, – участливо произнес бог зимы. – Ладно, не буду тебя утомлять – пойду я. Они встали из-за стола и в задумчивом молчании прошли к выходу. – До встречи, – попрощался Улль. – Будь честен с самим собой, – только и ответил Хёд, закрывая за гостем дверь. Не смотря под ноги, мужчина стал медленно спускаться, размышляя об услышанном. Лгал ли он когда-нибудь ключевой фигуре в своей жизни? Тому, кто особенно сильно поддается влиянию его дум, которые могут как отрезвить, так и отравить. Пожалуй, прочно вбитое в голову уверение, что за непроглядными Сумерками, обесцветившими все, что было дорого, обязательно придет нечто более яркое – это ложь во благо. Потому что так или иначе нужно было заставить себя идти дальше. Восстать из пепла, как проделывала не раз Ангрбода, и продолжить барахтаться. Заново научиться плавать; подчинить необъятные воды мирового океана. Ноги сами вели бога охоты по пустеющим землям. Травяной покров, исчерпавший все свои жизненные силы, чахнул на глазах. На некогда зеленеющем, душистом ковре разрастались бурые проплешины, а затяжной дождь неустанно размывал почву, превращая ее в липкое месиво. Какое уродство. Из размышлений, плавно перетекающих из пустого в порожнее, Улля выдернул раздавшийся вдали яростный крик, что не сулил ничего хорошего. Вслушавшись в повторяющиеся звуки, он отклонился от привычного пути, чтобы выяснить, кто набрался духу нарушить тихое уныние природы. Озадаченность на его лице сменилась жгучей смесью раздражения и непринятия, когда он завидел две знакомые фигуры на открывшейся поляне. Неужели им до смерти наскучил установившийся мирный порядок, и они решили достать скучающее в ножнах, жаждущее крови оружие и вспомнить, что такое застилающая глаза месть? На северной окраине Асгарда бледно-серые облака стали сгущаться, образовывая целое полчище темнеющих туч. Порывистый, ледяной ветер вернулся с летнего отдыха и стал затягивать на небе малейшие проблески солнечного света. Воинственно настроенные Магни и Вали стояли недалеко от перепутья и высматривали друг в друге идеальную возможность для атаки. Улль ускорил шаг, дабы как можно скорее разобраться с происходящим. Он всегда с настороженностью относился к сыну Тора, поскольку видел в нем живую копию его отца, грубая, необузданная сила которого при неосторожном применении могла обернуться неуправляемым стихийным бедствием. Бедствием, от которого порой страдали даже те, кому не посчастливилось лицезреть сие действо. Магни повел корпусом и сделал молниеносный выпад в сторону Вали. Схватив противника за руку, резко его потянул на себя. Не допуская промедления, развернулся к нему спиной и рывком опрокинул через плечо на землю. Шквальный ветер несколько остудил их пыл, отвлек вошедшего в раж аса, нависшего над собственным же дядей, что был в два раза меньше него. – Что здесь происходит? – раздался надтреснутый голос Улля. Откашлявшись, он в напряжении стал ожидать разъяснений. Магни развернулся к появившемуся из ниоткуда богу охоты и кратко ответил: – Мы тренируемся. – Чтобы не терять сноровку, – уточнил Вали, наконец подавая признаки жизни. – А ты тут какими судьбами? – Я навещал Хёда, но не смог пройти мимо вашего боя, – Улль недоверчиво оглядел товарищей. – И часто вы стремитесь покалечить друг друга? – Зачем калечить? Видишь, все целы и здоровы. – Задумавшись, Магни пожал плечами, – бывает, собираемся… – Главное не переусердствуйте. – Так и быть! – Вали либо хорошо приложился головой, либо и вправду был невредим, раз ему хватало сил шутить. – В следующий раз пригласите на ваши тренировки? – Улль особенным образом выделил последнее слово, в очередной раз поставив под сомнение необходимость их занятий. – Обязательно. Бог охоты попрощался с приятелями и, удаляясь, еще раз обвел их взглядом – а они, разумеется, снова встали в боевые позиции, теперь уже с мечом в руках. Одним словом, асы, прирожденные воины. Путь его продолжился, время от времени отклоняясь от простой и знакомой тропы, заводя в тупик бесплодными рассуждениями. Рассуждениями о прошлом, которого уже не изменить, и о будущем, которое ни ухватить, ни спланировать: толку от этого все равно не больше чем от бесцельного хождения по кругу и повторения собственных ошибок. Улль старательно заполнял все время бодрствования неотложными делами, искал встречи с товарищами, чтобы поинтересоваться, не нужна ли им помощь; чтобы самому просить совета. И чтобы как можно меньше оставаться один на один с собственной совестью. По истечении нескольких дней непрерывной работы он отправился навестить брата, который по какой-то неведомой причине не дошел до него в обыкновенное время. Каменное, монументальное строение, что было под стать своему владельцу, издали напоминало одинокую груду серых камней, разрывающую тянущиеся во все стороны пахотные земли. Усталая, но от того не менее радушная улыбка появилась на лице Моди, когда тот увидел званого гостя на пороге своего дома. День иль ночь на дворе – двери для него были всегда открыты. Приобняв брата за плечи и похлопав его по спине, Улль тепло произнес: – Давно тебя не было видно. – Я ничего не успеваю, – пожаловался Моди, разводя руками, а затем шагнул в тень, чтобы освободить проход. Обыкновенно живое лицо – лицо настоящего здоровяка – осунулось, а коротко стриженные волосы торчали в разные стороны, рассказывая направо и налево, что их хозяина в данный момент не волнуют пустяки подобного рода. – Только закончился летний сезон, как зима уже на носу. А я даже толком не начал запасаться дровами. Поэтому уж извини за то, что давно ничего не приносил. – Не переживай, это поправимо, – Улль зашел в дом, оглядывая появившийся беспорядок. – Могу хоть сейчас помочь тебе с их заготовкой, но только лишь с одним условием: после ты садишься – а лучше ложишься – и отдыхаешь весь остаток дня. – Ну и условия у тебя… И врагу такого не пожелаешь, – ухмыльнулся Моди. – Тогда переодевайся, и приступим к работе, – он указал на стопку поношенных рубах и сунул в руки выцветший кафтан, на котором не хватало нескольких пуговиц, – в целом, вполне сносные вещи, не на торжество же в них идти. Сменив одежду, братья вышли во двор, на глаз распределили между собой груду поленьев и начали их колоть. По округе раскатился треск древесины. Резкие взмахи сменялись точными ударами топоров – дело горело в руках умельцев. Особенного азарта добавлял спортивный, мальчишеский интерес: кто быстрее расправится со своей половиной – и работа спорилась, продвигалась с поразительным пылом. Увидев, что у Моди уже начинает вырастать угловатая гора из нарубленных дров, Улль прибавил скорости. Но как бы он ни старался, у него не получалось угнаться за крепким, хорошо сложенным сыном Тора, который мог состязаться шириной плеч разве что с другим своим родичем. Еще засветло покончив со всем запасом поленьев, мужчины соорудили на скорую руку не то обед, не то ужин и разлили по кружкам гречишный мед. – Чем меньше стараешься сделать что-то приличное, тем вкуснее выходит, заметил? – Моди прожевал слова вместе с куском сочного, душистого мяса кабана, который даже после скоропостижной смерти проживал сейчас свою лучшую жизнь. – Есть такое, – только и произнес Улль, не желая отрываться от добытого честным трудом блюда – кабан этот был подстрелен и принесен им самим немногим ранее. Насытившись и в какой-то мере захмелев, они разговорились: с теплой тоской вспомнили канувшие в лету семейные традиции осени, пожаловались друг другу на сырость, наводящую смертную тоску, обсудили тренировки Магни и Вали – оказалось, что не только они принимали в этом участие... Не обошлось и без подробностей личной жизни. – А сам как? – поинтересовался Моди. – Бывало и лучше, – Улль сделал добрый глоток меда. – Мучаю себя все время раздумьями. Горло ни с того, ни с сего начало болеть: просыпаюсь будто с похмелья, хотя за ужином ничего не пил. – Раздумья о твоих походах в Мидгард? – Да. – Тогда, раз утро у тебя все равно начинается незавидно, предлагаю соответствующе закончить этот день! – торжественно произнес Моди, подняв свою кружку. – Действительно, – Улль согласно кивнул, поражаясь его находчивости. – И что же случилось? – повеселевший хозяин дома, предчувствуя хороший вечер, в очередной раз разлил напиток богов. – Между мной и Лив случился поцелуй – а этого не должно было произойти ни при каких обстоятельствах. – С языком? – Моди! – Зануда, – обиженно махнул рукой шутник. – Прекрасно, – Улль демонстративно фыркнул, закатив глаза. Моди беззлобно, заливисто рассмеялся и пихнул брата в плечо. – И что ты собираешься делать? – Не знаю… Прекратить это все. Вот только сложность в том, что она неглупа и легко угадывает ход моих мыслей. – Жалеть будешь. – А как иначе? – Улль поднял брови и обреченно посмотрел на брата. – Великая дружба до первого неосторожного прикосновения? – Но ты именно так и жил. – Это другое. – Хоть раз в жизни подумал бы о себе! – громко сказал Моди, растягивая слова. – Нет же, опять волнуешься за других и бежишь решать чужие проблемы, – прервав поучение, он в задумчивости забегал глазами. – Знаешь, а я тебе даже завидую: тебе хотя бы есть по кому убиваться. В горле образовался горький, тугой ком. Ведь даже при всем желании вряд ли кто-нибудь способен помочь в данной ситуации. – Извини, – Улль сжал его плечо, ругая себя за неуместные слова, и стал лихорадочно придумывать тему, чтобы увести беседу в другое русло. – А знаешь, что недавно принесла мне Олли? Проговорив всю оставшуюся часть вечера и выпив еще один кувшин меда, братья сошлись на том, что: они пьяны; время позднее. Поэтому всеобщим голосованием было решено, что никто сегодня не будет в потемках бродить по Асгарду. На следующее же утро, как и ожидалось, с восходом солнца пришло и похмелье – но на этот раз хотя бы была понятна причина его возникновения. Устав дожидаться подъема хозяина дома и лежать в безделии, Улль разогрел себе остатки вчерашнего ужина и не торопясь позавтракал. Моди же так и не спешил просыпаться. Порадовавшись, что брат наконец-то как следует отдохнул, задержавшийся гость отправился в Идалир. Вот только шел уже шестой день, а подходящие слова никак не желали появляться в его голове.